Когда стражники понесли Фараона, Мена пошел за ними, и сзади – я.

– Иногда он просыпается, – сообщил я ему тихо, – но шевелит лишь глазами и губами, и произносит лишь слово-другое – пожаловался, что у него замерзли ноги. – Мена проницательно посмотрел на меня, затем двинулся в прихожую царских покоев. – Я подожду снаружи, вдруг я тебе понадоблюсь.

– Нет, ты нужен прямо сейчас. Тебе никто не откажет, пока Тутанхамон жив.

Весть о несчастном случае распространилась, как огонь на ветру, и мы еле успели переложить Царя на ложе, прежде чем нас оттолкнул Джехути, Главный дворцовый Врач, и Кемсит, Врач Фараона. За ними пришли Эйе и Нахтмин, Обмахиватель Фараона и Главный Царский Писец, а за ними – шумный хвост второстепенных врачей-жрецов.

В комнате быстро закрыли ставни и зажгли благовония в настенных святилищах, а собравшиеся сгрудились и заспорили друг с другом. Не успели они решить, как лечить Царя, Тутанхамон задрожал всем телом, "и жрецы, исполняющие песнопения, отбежали, дабы злые духи не захватили и их. Никто и не подумал, что Фараону может быть холодно, и если так и есть, то что это может значить. Наконец Царица приказала слугам принести одеяла и укрыть ее мужа, а потом села рядом и взяла его за холодную руку. Меранх бегал туда-сюда вдоль лежанки, тщетно умоляя хозяина погладить его, пока наконец Анхесенамон не приказала псу сесть у ног; он заскулил и принялся тыкать носом в их сцепленные руки.

Через несколько минут один из врачей пошел к ногам ложа, поднял одеяло со ступней молодого Царя и вколол длинную иглу в кончик его большого пальца. Тутанхамон не шевельнулся.

Мена жестом позвал меня за собой и словно тень прошел по краю комнаты на балкон, выходящий на личный сад Царя и расположенный так, чтобы лучше пользоваться северным ветром.

– Она слишком легко смирилась, – буркнул я, радуясь тому, что мы ушли от поющих жрецов и потеющих тел.

– Возможно, – согласился Мена. – Думаешь, у него сломана шея?

– Как можно судить без осмотра? Возможно, поврежден мозг. Ты видел контузию. – Он прямо посмотрел на меня, а потом опустил глаза и один раз кивнул.

– А чего ты ждешь от Царицы? – в отчаянии спросил Мена. – Чтобы она визжала и рвала на себе одежду? Это его разбудит, и он снова сможет смеяться?

Я смотрел поверх крыш величественных строений, окружавших дворец, на западные утесы, чернеющие на фоне розового неба. Ра умирает. Забирая с собой своего сына.

– Нельзя винить птицу, сделавшую то, чему она была обучена, – сказал я.

– Не здесь, дурак! – прошептал Мена, стукнув меня по плечу. Скорбный вой разорвал тишину, за ним последовал высокий пронзительный крик. Мы бросились в комнату, и нас встретил хор голосов – жрецы пели молитвы, женщины кричали, а Анхесенамон лежала поперек неподвижного тела мужа. Из ее исцарапанных рук уже сочилась кровь.

Меранх первый почувствовал, что ка его любимого хозяина вышел из бренного тела, – издал протяжный скорбный вой, чтобы выразить своему брату Анубису несогласие.

Дотронувшись лбом до пола, я вспомнил предсказание Мены, что власть вскоре будет принадлежать тому, кто сильнее. Но как же богиня Маат – когда птица сложила крылья и понеслась вниз, неужели она просто закрыла на это глаза?

Я мысленно вернулся к тому мгновенью, когда впервые увидел Тутанхамона девятилетним мальчиком: он стоял перед великим столбом Ипет-Исут в день своей коронации. Он был гол, за исключением простенькой набедренной повязки, и принес на своих плечах грехи единокровного брата, ненавистного Еретика. И тем не менее бесстрашно прошел в деревянные ворота, покрытые медными пластинами, во двор храма, где его ожидали жрецы в масках богов, чтобы отвести мальчика в святилище, где его посвятят в таинства, которые сделают его земным сыном Амона-Ра, полубогом и получеловеком. Когда он наконец вышел оттуда, человеческий облик Тутанхамона был изменен навсегда царской символикой и одеждой: это тяжкая ноша для любого человека, а особенно для такого маленького мальчика.

Теперь жрецы Дома Мертвых изменят его тело еще раз, выпотрошат, словно глупое животное, чтобы он соединился с Осирисом.

Лично я буду помнить Владыку Двух Земель таким, каким он был этим утром, как он смеялся, несясь по пустыне в своей колеснице, а не каменной статуей. Боги даровали мне привилегию увидеть радость в его глазах, а также тот страх, который он испытывал, когда пошел против старших. Я знал, что в нем есть не только юношеская надменность, но и щедрость, и любовь. Вот поэтому сердце мое будет плакать по мальчику, которому дано было так мало времени, чтобы научиться жить, прежде чем пришла пора умереть.

День 13-й, третий месяц половодья

Министры и советники Фараона ходят небритые в голубовато-белых одеждах смерти, а таверны и дома развлечений закрыли свои парадные входы. Паранефер и его совет молятся о безопасном путешествии в вечность для Фараона, а рисовальщики контуров Майи [45] трудятся день и ночь, чтобы закончить покинутую гробницу Нефер-неферуатон Сменхкары, которую она дарит брату по случаю необходимости. В храмах также не ведутся уроки, пока не пройдут семьдесят дней траура.