Шрифт:
— Твоя вера бессильна здесь, святоша… Мы уже были здесь… когда тот, кого зовёшь ты, ещё не родился…
— Вы ничего не можете… — выдавил Бертран и закашлялся, выплёвывая остатки пыли. — На нас кресты…
— Смертный… если ты думаешь, что каждый болван может повесить железную цацку… и заявляться сюда, когда ему вздумается… тогда ты уже мёртв…
И кардинала скрыла густая тёмная туча. Когда ледяные полупрозрачные пальцы сомкнулись на горле, Вета сумела перекричать бурю. Она рванулась из душной фиолетовой пелены, крест на груди подпрыгнул и тускло блеснул, поймав невидимый луч. Дикий свистящий вой метнулся вверх, разорвав ряды смерчей, лиловый туман отдёрнулся, словно от боли, и заскрежетал:
— Аааанкх!
— Ансаааата!
— Убирааааайтесь!
— Сгиииииньте!
— Прооочь! Вместе со своей сквееееерной!
Кто-то из кустодов, злобно визжа, ещё пытался дотянуться, но их пальцы таяли, руки рассыпались, как недавние надежды. Бертран хрипло хохотал, запрокинув голову.
— Что, ублюдки, слабо тягаться с вечной жизнью?
Вой вырос, усилился и перешёл в ультразвук. Казалось, ещё чуть-чуть и барабанные перепонки лопнут от избытка высоких частот. Исчерна-лиловая туча надулась гигантским спрутом с немыслимым количеством щупалец и принялась туго закручиваться вокруг людей. Взлетевший кардинал едва успел подхватить девушку в воздухе — ветер набрал такую скорость, что дышать становилось невозможно. Захлёбываясь, Вета обхватила мужчину за шею и уткнулась в грубую ткань его плаща. Банданы содрало, ветер рвал и смешивал седые и белокурые пряди воедино.
Пару бешено завертело, словно бельё в стиральной машине, пришлось вцепиться друг в друга намертво, так, что заныли рёбра. Ураган выл и стонал, поднимая их всё выше и выше, под самые облака, что оседали на одежде мокрыми хлопьями.
В конце концов, буря немного стихла, милостиво швырнув людей на твёрдую почву. Охнув, Бертран разомкнул объятья, сел и поднял голову. В лицо с аспидно-чёрного неба ударили тугие холодные струи. Их вынесло на пологий склон Лисьей горы, что царственно высилась над Демидовском, увенчанная белой сторожевой башенкой позапрошлого века. Внизу, за прудом, раскинулся центр города с громадой колеса обозрения и графитовыми стержнями высоток, справа мрачная Матвеевка, вся испещрённая жерлами печей комбината, полутёмная, с дымом, стелящимся вдоль района. Свет в окнах и фары машин блестели россыпью жёлто-красных экзотических светлячков. Они гасли прямо на глазах: два, пять, десять. Серебристо-синяя молния змеёй разрезала индиговый горизонт, осветив маковки сразу двух церквей, в отдалении глуховато треснул гром. Гроза уходила. Бертран тряхнул гривой, смахивая потёки воды. В другой ситуации он оценил бы грандиозность пейзажа.
Вета дрожала, поджав ноги на мокрой траве. Голова раскалывалась, будто кто-то раздробил топором затылок. Шампанское выветрилось, оставив тошноту и слабость, поэтому холод лишь радовал. Девушка подставила лицо дождю и вытерла остатки косметики полой плаща.
Кардинал грянул, перекрикивая гром:
— Ты хоть представляешь, что натворила?
— Зато, я поняла, что такое время, — огрызнулась Вета.
— И что же?
— Это жизнь. Твоя, моя, чья-то ещё. Жизнь.
Бертран замолчал, меряя слепым взглядом ночной город. Сквозь ровный шум ливня на набережной слышались отчаянные вопли, гудки машин и звон стекла.
Вдруг кардинал вытянул вперёд руку с кольцом и в мутном воздухе расцвела зеленоватая голограмма с лицом Мартина.
— Приём. Бертран, приём. Приём.
— Приём, Мартин.
— Как всё прошло?
— Дерьмово… Мы пустые. Что у вас?
— Парень у нас. Марк хотел убить его…
— Марк? Он жив?! Что насчёт остальных?
— Не знаю. Он сбежал. Он что-то скрывает. Мы на углу Ломоносова-Первомайской, кафе "Штольня". Надо спешить, Бертран, в городе иномирцы…
— Сейчас будем. Приём.
— Приём. Бертран, приём. Приём. Сдаётся мне, это не первое исчезновение Старика из Чертогов…
— Что…
Голограмма растаяла, связь прервалась. Молния в последний раз, словно нехотя, озарила границы Матвеевки и угасла. Ливень стихал, капли долбили реже и тише, обратившись в мелкую морось.
— Ччто это за Чертоги ттт… такие? — клацая зубами, спросила Иветта. — Почему их нельзя покидать?
Глава 17
Убить бога
Время — это мираж,
оно сокращается в минуты счастья
и растягивается в часы страданий.
Олдингтон Р.
Давным-давно, после просмотра "Супермена", Вета мечтала оказаться на месте журналистки Лоис Лэйн и мчаться в облаках на пару с героем, за плечами которого красиво развевался бы синий плащ. Теперь был и плащ, и герой, и небо, однако, от желаемой радости не осталось и следа.
"Он использует тебя…" — горели огнём в голове слова Риммы. Они жгли калёным железом, вновь и вновь вспыхивая перед внутренним взором.
Разрывая клочья влажных туч, они летели над Демидовском, окутанным тьмой и страхом. В этот поздний час город не спал. Пламя жадно лизало деревянный музей местного писателя, от бутиков слышался звон бьющихся витрин, на площади перед кинотеатром грохотал стихийный митинг с факелами, но всё перекрывал истошный вой сирен нескольких милицейских "девяток", обливающих проспекты мертвенно-синим светом. На улицах творилось что-то страшное: подростки тащили за волосы в машину вопящую женщину, у "Маркиза" гремела перестрелка, у колонн театра толпа плотным кольцом окружила двух дерущихся, брызги крови возбуждали их, сводили с ума. Мимо промчалась белобокая "Скорая", где-то визжала пожарная сирена. Люди кричали, грабили, куда-то бежали, падали, вставали и снова бежали. Вета сощурилась, вглядываясь в нечто огромное белесое и колышущееся в переулке: блестящие жвала и скорпионий хвост, сегменты, сквозь которые просвечивали полупереваренные люди. Оно ползло, давя машины и сшибая фонари, перекусывая провода, что слабо искрились.