Девушка покачала головой, улыбнулась краешком губ и молча принялась за поздний ужин: голод взял своё. Седой командир заказал ещё и разлил остатки водки по стопкам.

— Итак, что мы имеем… Марк выпустил бога в свою смену, чтобы тот стал человеком, чтобы убить его и забрать силу. Так? Так. А богу-то это всё зачем, если он не рвался к трону?

— Он же старик… — устало пробасил Олег. — А что нужно старикам? Дети, конечно же, внуки… Этим Марк его и купил…

— А что нужно Марку?

— Мировой трон. И божья сила, чтоб его удержать.

Бертран грустно усмехнулся:

— Ничего у него не выйдет…

— Почему? — оживился Мартин.

— Заратустра изложил шесть способов убийства бога и доказал их. А седьмым, подобно Канту, доказал, что все они невозможны, кроме седьмого, последнего. И в трактате он был на последней странице…

— Ты знаешь, кто её выгвал?!

— …Макджи… Он сам рассказал мне об этом. Не спрашивайте, способ он унёс в могилу, вы же знали, каким он был.

— За это Магк его и убил… а потом остальных… Поэтому и смены его избежал. Эх, не миновать Стагику смегти, кабы Гегхагдт ключицу не сломал! Макджи, навегняка, пришёл слишком гано и спугнул: Магк не успел сказать заклинание и ему пгишлось сгрочно возвгащать Стагика в Чегтоги.

— С чего ты взял? Как можно убить кардинала? — нахмурился Бертран.

— Он сделал самое страшное. Он изъял их всех из этого мига, бгат…

Валентин, которого надо полагать, давно разбирало, дождался, пока все замолчат, и повернулся к здоровяку:

— Олег, погоди… Я чёт не понял тут про сына-отца… Отца-сына…

Кардинал одарил вора взглядом, каким дарят шизофреников и безнадёжно слабоумных, и тяжело вздохнул:

— Вот твой отец… Напротив сидит. Его ты по башке кирпичом огрел. Полубог ты. И дурак…

Валентин обиженно засопел, уставившись на Сатурна, как баран на новые ворота. Фыркнул, ненатурально заржал, показывая жёлтые зубы, но, видя, что никто не улыбается, угрюмо смолк и набычился.

— И чё он тогда меня бросил? И мать тоже… Слышь, бомж? Чё молчишь да пялишься?

— Да обманули его, обманули. Сказали, что мир обрушит, если останется. А потом ты ему память отшиб. Вот сыграешь на флейте, всё вернётся на круги своя, и память его тоже. Глядишь, узнАет ещё.

Вор съёжился и побледнел. В мгновение ока он потерял интерес к Иветте, недоверчиво разглядывая хлюпающего носом Сатурна. Глаза жадно шарили по божьему лицу, отыскивая фамильные черты. Морщины изрезали его лоб; очевидно, вспомнился и удар ножом в спину в квартире девушки, и пьяные избиения прохожих. Пальцы так тёрли щёку, что шрам налился красным.

— Я ведь тогда… молился первый раз… сказал: помоги, господи… если ты есть… Он и пришёл… А я его… Хосподи…

Валентин дышал сипло, со свистом, глаза поедали старика. Столько раз он представлял, как славно начистит рыло отцу, когда встретит, а сейчас смотрел на него и ненависть таяла, как дешёвый пломбир на солнце. Мужчина сунул руку за пазуху, порылся и достал небольшую бамбуковую флейту, гладкую и блестящую в тусклом свете. Затем громко шмыгнул, вытер нос тыльной стороной ладони, мутно оглядел всех и глухо спросил:

— Ну, и чё сидим? Время-то идёт.

Кардиналы переглянулись, Вета наскоро промокнула губы салфеткой и натянула свитер.

Снаружи пахло кровью и гарью. Багрово-синие сумерки таяли, уступая сизому рассвету. У порога ничком лежал какой-то забулдыга с пустой бутылкой в обнимку; карманы его были выворочены, голова в красных ожогах. На перекрёстке дымилась перевёрнутая "Газель", из разбитого окна торчала чья-то окровавленная рука. Асфальт поблёскивал чем-то неприятно жирным и склизким. Ветер злился и сыпал с тополей за шиворот холодные капли. Чёрные мусорные пакеты реяли уродливыми птицами, застревая в сломанных ветвях.

Бертран подхватил Иветту, Олег — Валентина, Мартин — Сатурна, и кардиналы взмыли ввысь.

Взял билет на Луну

И вскоре высоко взнесусь над Землей,

А пролитые мною слезы превратятся в дождик,

Который тихонько постучится в твое окно.

Билет на Луну…

Лети, лети сквозь пасмурное небо