— Здесь чего только не было, — неопределенно пробормотал Карл.

— Если грубо прикинуть, пороха бочек пятьдесят понадобится, — озабоченно сказал Эпильдифор. — Потом мы посчитаем, на все общую смету составим, заявки.

На улицах постепенно становилось шумно и оживленно — по местным меркам. Один за другим проезжали в своих трескучих экипажах зимовщики, куда-то ехали в этот выходной день. На крыше своего дома появились Ахилл и Конг со свежеизобретенным парашютом. Ахилл, разбежавшись по крыше, спрыгивал и долго планировал над морем, потом медленно опускался в воду. Слишком тяжелый для парашюта Конг просто, сам по себе, прыгал, бухался в воду.

До деятелей будущего театра доносилось ритмичное и монотонное буханье. Эпильдифор достал из корзины Карла мандарин и теперь жевал.

— У нас здесь музыкальные роботы завалялись с прошлых времен, — говорил Карл. — Киберокестр. Мыслящие роботы, хорошие ребята. Раньше в саду играли. Давно, правда, выключенные лежат — может даже, репертуар немножко успел устареть. Технически мы этот проект организуем. Декорации виртуальная установка обеспечит. Есть такая, очень мощная, на одном корабле Мы его сейчас ремонтируем. Облака и тучи тут нужны, какое же море без облаков. Я на Земле видел. А многие впервые здесь увидят. Сделаем спектакль.

— Конечно, сделаем, — бодро согласилась Диана. — Невозможного не бывает.

— Quiescere iuventus nescit, — высказался Карл. — Молодость не знает покоя… Вы просто оживляете этот наш булыжник, — с неожиданной застенчивостью добавил он. — Может, этот Ошибочный мир станет не таким уж ошибочным, может, даже исправим что-то.

— Я ни причем. Это ведь Эпильдифор Ардалионович пьесу сочинил.

— Еще не сочинил, но вот что мне еще в голову пришло… — начал Эпильдифор.

Сейчас они куда-то двигались. Карл на велосипеде и рядом Диана и Эпильдифор. Незаметно для себя приблизились к железным рельсам. Отсюда ходила маленькая открытая платформа. Ремонтники называли ее дрезиной. На ней эти трое и продолжили путь, отправились на верфь организовывать театр, оформлять какие-то заявки, по дороге продолжая обсуждать подробности будущей пьесы. Начинались какие-то организационные дела, чертежи и бумаги.

По-паровозному засвистел закипевший чайник. Он стоял в камине на маленькой плазменной горелке. Забавный этот старинный предмет Платон нашел здесь. Титаныч ненавидел его, как источник зловредного пара, но сейчас старика дома не было.

В этот затянувшийся период вынужденного отдыха чаепитие превратилось в серьезное занятие. Быта становилось все больше. Накопившиеся предметы и даже пыль, лежащая здесь, и запахи внутри этой комнаты стали бытовыми, домашними, укоренились, будто уже много поколений жили здесь и оставили все это.

На столе лежали старческие болезненные мелочи, принадлежавшие Титанычу. Масленки, отвертки, мелкие винтики, болты и гаечки. Платон осторожно глотнул спирта из маленького пузырька. Камень-ловушка.

Вспомнилось, как он, в детстве, сбежал из летнего лагеря. За три дня до окончания смены. Не в силах этого окончания дождаться.

"Дойдет до того, что просто возьму билет на какой-нибудь транзитный корабль и улечу, — пробормотал он. — Ну что, блин, так и похоронят меня здесь"?

В ответ что-то забормотал своим квакающим голосом в кармане компьютер. Непонятно почему кто-то распоряжался его временем и им самим. А времени оставалось все меньше, и становилось оно все дороже.

Когда-то умельцами с верфи здесь был изготовлен этот вот кухонный нож а теперь окончательно понадобилось его наточить. Платон уже знал, что для этого требуется камень, сегодня он нашел и принес такой, с шероховатой поверхностью на изломе. Будто у Робинзона, попавшего на необитаемый остров, появлялись странные заботы.

Компьютер уже подсказывал, что "плоскость ножа с режущей кромкой с двух сторон затачивается под углом 45 градусов". Как ни старался Платон, приборы не показывали ничего близкого к сорока пяти. Показывали непонятно что: в разных местах железки цифры менялись как хотели.

Снизу, с первого этажа, теперь постоянно слышались какие-то звуки, чья-то речь и шлепанье гравитационного пресса — там теперь открылась швейная мастерская. Толстые стены пропускали все звуки. Вот опять — отчетливо слышимые, но неразборчивые голоса. Явными были только эмоции. Иногда внизу умолкали ненадолго, потом, после шлепанья пресса, разражались речью, ликующей или раздраженной.

Чай в местной глиняной кружке вздрогнул. Вздрогнул весь этот мир, слышно было, как море всплеснулось, раскачиваясь, ударилось о стены прибрежных домов. Значит, к астероиду причалил давно ожидаемый транзитный лайнер, идущий к планете Беллерофонт.

Нож все не становился острее, стал даже вроде бы тупее, чем был. Платон встал у окна, опершись руками о раму, высунулся в совсем посторонний ему мир. Подумал, что то же самое ощущают какие-нибудь заключенные, арестанты. Он даже согласился бы, чтобы этого дня вообще не было. Согласился бы жить на один день меньше.

"Только вот сколько их еще будет, дней здесь? Заключение внутри камня".

Странно, что другие могли думать и ощущать что-то другое. Отсюда была видна Диана, в окне своего дома над вывеской "Магазин "Рыболовство". Она кормила печеньем воробьев. За ней внутри ее комнаты блестело зеркало. Диану теперь редко было видно, она все пропадала по театральным делам.