Платон не особенно доверял Андерсену и сомневался, что розы будут расти в ящиках. Из какого-то мазохизма Платон вообразил, как он идет по этим железным прутьям, совсем уже нелепый — с букетом цветов и бутылкой вина.

"Ну, цветы — это чересчур, такого сейчас никто не поймет, а вино? Где его здесь добудешь. Разве что в каком-нибудь буфете на транзитном корабле".

Сейчас на астероиде стояли цементовоз на Фобос и инопланетный лайнер на планету Новая Луна.

"Совершить подвиг во имя прекрасной дамы. Достать бутылку вина. Цементоперевозчики такое вряд ли пьют. И новым лунатикам оно ни к чему, разве что в качестве какого-то безумного экзотического раритета".

Площадку на середине его пути частично прикрывала крона росшего рядом дерева. Окончательно ощутив себя дураком, Платон остановился, скрытый его листвой.

— Золотое и серебряное шитье, — доносилось из близкого теперь окна Дианы. Значит, она была не одна. — Последняя мода того времени. Темное сукно, бархат, кринолины огромные. Жемчуг этот гомункулус из слоновой кости вытачивает, точнее, конечно, из мамонтовой. Сейчас пробует эффекта перламутрового блеска добиться. Карл говорит, что такие жемчужины дороже настоящих получатся.

Голоса двигались по комнате и стали неразборчивыми.

— А бриллианты у нас догадались изо льда простого делать, — опять донеслось оттуда. — Специальное силовое поле их форму сохраняет. Новые технологии в театральном деле. Мы, зимовщики, люди технические.

Платон, наконец, узнал низкий голос Августы.

— …Ну да, холодные, наверное. Ну, ради красоты, ради праздника можно потерпеть — это ненадолго. Все хорошее ненадолго. Вот кончится спектакль, и эти бриллианты растают, а вице-королева, твоя, значит, мать, опять превратится в плазмоэлектрогазосварщицу Августу… А кого этот ваш железный человек будет играть? — продолжала она. — Трудно для него будет роль подобрать.

— Ты его так при нем не называй, — послышался голос Дианы. — Обидится. Он себя титановым считает.

В глубине комнаты зашевелились. Платон увидел Диану. Та остановилась перед зеркалом, отставив руку с веером — манерно, как, вероятно, по ее мнению должны были держать его актрисы. Одежда на верхней половине туловища у нее была средневековая — какой-то лиловый бархат с чем-то блестящим, а на нижней — современные и будничные брючки. На поясе, вместо пышных юбок с турнюром — пока только проволочный каркас:

— Может, какого-нибудь демона, злого духа? — предположила она.

"Титаныч духов и всякую нечистую силу не любит, — мысленно возразил Платон. — Вряд ли согласится".

На ветвях дерева перед ним росли какие-то непонятные твердые плоды. Разговоры о том, кто какую роль будет играть, были самыми популярными в последнее время.

Даже отсюда он видел ярко-зеленые глаза Дианы в глубине комнаты, ее лицо с выпуклыми скулами. Подумал, что если какой-то художник будет это лицо рисовать, то сначала начертит ромб. Лицо-ромб. Ему и это казалось совершенным, все было совершенным в ней. Будто стало эталонным, а другие лица только похожими или не похожими на её.

Улицы теперь кишели откуда-то взявшимся, будто прятавшимся где-то до этого, народом. За полчаса, пока Платон стоял на этом мосту, под ним прошло уже два человека и проехала дизельная автокара. Сверху было видно, как по набережной прошла целая толпа строителей уже почти готового "Млечного пути", человек десять. Пиратская одежда становилась здесь повседневной. Издалека были заметны полосатые рубахи, называвшиеся "тельняшки", появились грубые пиратские кирзовые сапоги. Все куда-то торопились, но торопились гораздо медленнее, чем на Земле.

"Как в Центральной Америке, — подумал он. — Хотя в Центральной Америке и то быстрее с ремонтом справились. Скорее, как в каком-нибудь двадцатом веке, будто время здесь медленнее идет".

— А пиратов роли кому? — слышалось из окна. Традиционный теперь вопрос.

— Ясно кому. Томсону уже черную повязку сшили на глаз, чтобы поперек лица. — Дальше Платон опять не расслышал — …Странно, но попугай этот действительно полюбил сидеть на плече томсоновском, вот только говорить никак не хочет… Я когда-то в "Марсострое" работала, — все доносился голос Августы, — снег видела и звезды пару раз. Но там скучнее было.

"Весело вам. Все забыли про "Обсидиановую бабочку", про бедную летающую тарелку. Так и я скоро забуду".

И возражать было бесполезно, его было слишком мало. Он был один.

Диана все крутилась перед зеркалом. По-женски стремительно она успела переодеться. Все средневековое исчезло.

"Это мужское тело цельное, а женское — полое, созданное для любви, для материнства. И психика, душа по-старинному, в таком теле — под любовь".

Платон видел ее сквозь ветви с непонятными плодами.