— Это из-за Пенелопы?

Чело Генри разгладилось, и он слабо улыбнулся:

— Нет… Вовсе нет. С чего вы взяли? Нет.

Диане с трудом давалось каждое слово:

— Тогда почему?..

— Я действительно чувствовал то, что говорил вам тогда, Ди.

Генри взял ее за руку, но это ничего не изменило: Диана почувствовала, что их уже разделяет пропасть. Ведь Генри обольститель, так что, конечно, он сейчас использует свои чары.

— Дело не в Пенелопе. И ни в какой другой девушке. Но это было бы неправильно. Возможно, сейчас вам безразлично, что это было бы нарушением приличий, но ведь я был женихом вашей сестры. А ваша сестра… — он прикрыл глаза и сглотнул, — мертва.

В эту минуту в коридоре появился Тедди Каттииг. Он также был другом Элизабет, как было известно Диане. Его белокурые волосы, разделенные сбоку пробором, были прилизаны. Он медленно приближался к ним, и на его лице читалось явное неодобрение.

— Но…

Диана умолкла, и улыбка у нее на лице угасла. «Но Элизабет жива», — хотелось ей сказать Генри. Ей бы хотелось прокричать это. Конечно, она не могла это сделать: ведь Диана обещала сестре, что не скажет. Это погубило бы всю затею Лиз.

Начался антракт, по коридору сновало множество мужчин в черных жилетах, нанося визиты. Они распространяли вокруг себя запах сигар. Когда Генри отпустил ее руку, ей не оставалось ничего иного, как удалиться. Она быстро повернулась — как надеялась Диана, достаточно быстро, чтобы оба мужчины не заметили потерянного выражения ее лица.

Диана с гордым видом — насколько это было в ее силах — шла в сторону ложи Ньюбургов. Она чувствовала, что больше не сможет улыбнуться. Платье, в котором совсем недавно она чувствовала себя такой красивой, теперь мешало ей и затрудняло движения. То, чего она так ждала и предвкушала неделями, рухнуло в считанные минуты. Садясь на свое место в ложе, она чувствовала себя уязвленной.

Ночью в своей комнате с оранжево-розовыми обоями, более темными в тех местах, где прежде висели картины в рамах, Диана будет размышлять о том, что рухнули все ее надежды, на которых она возводила свое будущее. И ощутит тогда глубокое отчаяние. Но теперь, сидя в опере, глухая к музыке, она вспомнила о своей матери и, опустив глаза, даже виду не подала, как уязвлена ее гордость. Миссис Холланд одобрила бы поведение своей дочери, если бы видела, как та скромно беседует с мистером Ньюбургом, миссис Гор и со всеми гостями, которые заглядывали в их ложу. На сцене Ромео начал петь: «Любовь, любовь!» — но музыка не доставляла ей теперь ни малейшего удовольствия.

Генри и прежде случалось наблюдать величественную походку Дианы, когда она от него удалялась, но сейчас это его не позабавило. Были и другие женщины, которые ушли от него, но это всегда происходило в тот момент, когда они ему уже наскучили, и когда взгляд его устремился на новый желанный объект. Но сейчас ему не хотелось смотреть в другую сторону, и он замер, испытывая ощущение потери, новое для него. Он был благодарен Тедди, стоявшему с ним рядом, за то, что тот хранил молчание. Он почувствовал ужасную горечь во рту. Мужчины в высоких воротниках и белых галстуках начали появляться из лож, и Генри понял, что начался антракт. Мужчины устремились на поиски напитков, а быть может, и спутниц, которые, разнеженные музыкой, могли бы ответить на ухаживания благосклонно.

— Пойдем? — спросил Генри, оборачиваясь к Тедди и глядя в его зеленовато-серые глаза.

— Пойдем куда? — в ответ спросил Тедди.

Генри пожал плечами. Никогда в жизни то, что ему хотелось сделать, до такой степени не расходилось с тем, что он сделал. Его желания всегда были моральным компасом, который счастливо вел его по жизни. В отличие от оперного героя на сцене, он не «томился тоской по любви». В своих романах он искал новизны и приятного времяпрепровождения. В Диане он нашел земную красоту, и в то же время она была легкой, как эфир. Она была столь же стремительна и переменчива, как он сам, но он отверг ее, и она ничего не возразила.

— В бар, — в конце концов ответил Генри, и его старый друг Тедди повел его туда.

Маленький бар находился за курительной комнатой для джентльменов.

Старый Сэм с обвисшими усами, в пестром жилете и черном галстуке, ждал под круглыми стеклянными абажурами тех, кто искал здесь отдыха, устав от болтовни и визитов в ложи.

— Два виски с содовой, — попросил Дедди.

— Мне без содовой.

— Хорошо, мистер Скунмейкер, — ответил Сэм, бросив на него проницательный взгляд. — Мистер Каттинг, мне включить это в счет за вашу ложу?

— Да, Сэм, благодарю вас.

Друзья облокотились на стойку, и, когда были поданы напитки, они подняли стаканы. Генри почувствовал, что Тедди хочет что-то сказать, поэтому, поставив стакан на стойку и жестом попросив вновь его наполнить, он повернулся к другу:

— Почему ты так на меня смотришь?

Тедди проигнорировал раздражение, прозвучавшее в голосе Генри, и ответил с характерной для него мягкостью:

— Ты поступил правильно.

Генри слегка кивнул, и этот жест не выражал ни убежденности, ни несогласия. Приходится полагаться на слово Тэдди: ведь у него самого почти нет опыта такого рода — он никогда не поступал правильно. Правда, он знал, что это приносит мало радости. Предполагалось, что правильный поступок уже сам по себе награда — так всегда говорили Генри его гувернантки. Предполагалось, что хороший поступок наполняет тебя внутренним светом.