— Пожалуй, я пойду… — услышала она слова Амоса.

Хотя Пенелопа совсем забыла о нем, сейчас она пожалела, что он уходит. Ей вдруг показалось, что очень важно, чтобы Генри, да и все остальные, видели, что за ней увиваются холостяки, особенно из старинных голландских семей, с недавно нажитым на промышленности капиталом. Огорошенная ответом Генри, она совсем забыла, что должна выглядеть завидной невестой, объектом желания. Однако Амос уже поднялся и на прощание приложился к ее руке.

— Благодарю вас за визит, — сказала Пенелопа, изображая безмятежность. — Как утешительно, когда в такую минуту тебя поддерживают друзья.

Амос подмигнул ей (вовсе не такой ответ она надеялась получить) и сказал несколько слов миссис Хэйз, прежде чем покинуть их ложу.

Пенелопа отодвинулась подальше от матери и повернулась к сцене таким образом, чтобы уголком глаза видеть ложу Скунмейкеров. Ей хотелось выглядеть элегантной и равнодушной, но она была не в силах подавить волнение. Она сложила руки на коленях. Пройдет целая вечность, прежде чем Бак доберется по коридору до их ложи и расскажет ей, что именно произошло. Но она и сама многое увидела и поняла: Генри не понимает ее план; он равнодушен к ее искусным маневрам. Она поменяла положение рук, затем начала теребить золотую цепочку своего театрального бинокля, пока мать не попросила ее перестать.

— Сегодня в зале такое множество великолепных туалетов, но великолепнее всех те, что в ложе Хэйзов, — заявил Бак, когда он наконец-то снова занял свое место.

Пенелопа чувствовала, что у него наготове еще много комплиментов, и сделала ему знак, что они излишни. Какое имеет значение, что она гораздо красивее других девушек, если Генри так слеп. Сердце ее громко стучало, но ей нельзя было теребить золотую цепочку, нельзя хмуриться. Впервые в жизни она поняла, какая это мука — скрывать под светской безмятежностью смятение чувств.

— А это кто?

Лина обозревала в театральный бинокль зрительный зал, в котором находились Вандербилты, Ливингстоны и Врееволды, не говоря уже о туалетах от Уорта и Дусэ, и бриллиантовых тиарах, и джентльменах, нашептывавших комплименты в розовые ушки леди, имена которых постоянно появлялись в светской хронике. Но сейчас она опустила бинокль и повернулась к новым посетителям ложи мистера Лонгхорна. Они были в черных смокингах и белых галстуках, в бородах белела седина. Она с грустью отметила, что это не ее ровесники.

— Позвольте представить вам мисс Брауд, новое украшение нашего чудесного города, — сказал мистер Лонгхорн. — Она прибыла к нам с Запада.

Лина опустила веки в надежде, что он не упомянет географическую точку, откуда она приехала, дабы объяснить ее вышедшее из моды платье. Когда-то оно принадлежало Пенелопе Хэйз, как и все остальные наряды Лины. Оно было из синего шифона, с оборками вокруг декольте. Этот цвет шел к ее волосам, и теперь, когда Лина немного перешила платье, оно выглядело на ней очень элегантно. Ей пришлось прибегнуть к помощи одной из прачек, чтобы справиться с корсетом. Как всегда, Лина объяснила, что просто не может подыскать горничную с хорошими манерами.

— Это Лиспенард Брэдли, художник, — продолжал мистер Лонгхорн, указывая на того из двух мужчин, который был выше ростом и в более яркой рубашке. — А это Итан Холл Смит.

Лина слегка улыбнулась гостям и постаралась сделать вид, будто смущена. Она действительно немного робела: ведь эти люди отдавали приказы таким девушкам, как она, как только пробуждались утром. И хорошо бы не ляпнуть ничего такого, что выдало бы ее с головой. Ее старшая сестра, Клэр, которая все еще работала у Холландов, любила читать о таких сценах в газетах. Но Лина подумала, что лучше ей услышать это из первых рук, и потому сосредоточилась и принялась все запоминать.

С робким видом отвернувшись от мужчин — хотя и сознавая с удовольствием, что они продолжают на нее смотреть, — она оперлась на перила. Внизу под ней были ряды кресел, в которых сидели люди. Всего несколько недель назад они были выше ее по положению. А сейчас она парила над ними. Лина чуть ли не физически ощущала, что на нее смотрят, гадая, кто она такая.

— Может быть, когда-нибудь я смогу написать ваш портрет? — спросил, наклонившись над ней, мистер Брэдли. Он улыбнулся. — У вас весьма необычная внешность.