За стенами особняка Скуимейкеров на Пятой авеню пошел снег. Было теплее, чем ожидал Генри, мягкие снежинки таяли, опускаясь ему на нос. Тротуар покрылся белым кружевом, на котором Генри оставлял темные следы. В считанные минуты мир изменился. Теперь он знал, что последний, ясный взгляд его невесты означал, что она выбрала не смерть, а другую жизнь, благодаря чему ее маленькая сестричка сможет быть с тем, кого любит. Избавившись от поджидавших кучеров, гревшихся, прихлебывая из фляжек, он направился в Грэмерси-парк, № 17. Для него это раньше был дом Элизабет, куда он вначале брел из чувства долга, а позже — с тяжелым чувством вины. А еще раньше это просто была одна из вех Старого Нью-Йорка, знатные семьи которого все больше устаревали с каждым днем. Но в этот вечер четверга для Генри это был только дом Дианы. Все комнаты, кроме ее собственной, могли бы сгореть — ему было все равно.

Тяжелое чувство, с которым он прожил так долго, исчезло. Это чувство было вызвано тем, что Элизабет мертва, что это его вина, что юность такая хрупкая и что он не может быть вместе с единственной девушкой, которая делала брак привлекательным для него. Всего несколько слов — и все эти горести исчезли. Лишь с одним человеком мог разделить Генри эту новость — с сестрой девушки, которая, как оказалось, не умерла.

Генри понятия не имел, сколько времени добирался, — казалось, очень быстро, а с другой стороны, вероятно, целую вечность: ведь, пока он добрался с Пятой авеню в Грэмерси, все его ошибки были стерты, и он опять стал свободным человеком.

Последний и единственный раз, когда он побывал в спальне Дианы, он карабкался туда по шпалере, увитой плющом. Однако теперь Генри настолько вновь обрел свою бесшабашность, что направился прямо к парадному входу и обнаружил, что дверь легко открылась от его прикосновения. Иного приглашения ему и не требовалось, и он вошел в темную прихожую. Затем поднялся на второй этаж, не замечая деталей, и выбрал дверь, из-под которой снизу, в щель, просачивался свет. На этот раз Генри тоже не стал стучаться — просто повернул ручку и вошел.

Маленькая комната купалась в теплом свете лампы, которая освещала книжные полки и медвежью шкуру перед не растопленным камином. Рядом с камином, в старом кресле, сидела Диана с распущенными кудрявыми волосами, сосредоточенно глядя в книгу. Вероятно, она решила, что дверь открыла ее горничная, поэтому не сразу оторвалась от страницы. Ее глаза продолжали бегать по строчкам, будто ничего в мире не было важнее романа, который она читала. Дочитав до конца абзаца, она положила книгу на колени и подняла глаза. Осознав, что это не горничная, она открыла рот, словно собираясь закричать. Генри в мгновение ока очутился рядом и прикрыл ей рот рукой.

— Не надо, — мягко произнес он.

Ее глаза округлились, но, должно быть, Диану успокоил его тон. Однако ее карие глаза смотрели с удивлением и опаской. Наконец Диана сказала так же спокойно, как Генри:

— Ума не приложу, что это вы тут делаете.

— Я здесь нахожусь.

Блаженная улыбка Генри показывала, как он рад этому факту.

— Я вижу.

— Ди.

Опустившись на одно колено, он хотел взять ее за руку, но Диана оказалась проворнее и отдернула ее.

— Наша последняя встреча не располагает к дружелюбию, мистер Скунмейкер. Если вы действительно полагаете, что можете соблазнить меня в любую темную ночь, когда вам заблагорассудится, то вы заблуждаетесь.

Генри смутился, видя перед собой новую, холодную Диану. Он попытался призвать на помощь свой огромный опыт — быть может, он уже сталкивался с подобной ситуацией? Но с ним никогда прежде не было ничего подобного. Он несколько раз открывал рот, но был не в силах ничего произнести. Тогда он решил попытаться снова взять ее за руку, и, наконец, Диана это ему позволила, хотя и весьма неохотно. И тогда Генри вновь обрел дар речи.

— Элизабет жива, — сказал он.

Диана закрыла книгу, лежавшую у нее на коленях, и выпрямилась. Она не отнимала у него свою руку — хороший знак, которому он до нелепости обрадовался, но продолжала пристально на него смотреть. Наконец она прошептала более сердечным тоном:

— Я знаю.

— Знаете? — Генри был поражен. — Но в то утро, после того, как вы пришли в оранжерею… Я видел Элизабет… Я думал, что она… возможно, не захотела жить…

— Нет, — осторожно прервала его Диана. — Она жива. И очень счастлива, как я думаю.

— Так, значит, все в порядке, разве вы не понимаете? Я имею в виду, что, если она жива, если она в любом случае не хотела выйти за меня замуж, и это была колоссальная ошибка — тогда мы с вами можем быть вместе. Вы и яможем…

Голос его замер. Он почувствовал, что колено у него болит, и уселся на пол у ног Дианы.

— Вам бы следовало давно сказать мне об этом.

Румянец вернулся на щеки Дианы, но она все еще с осторожностью поглядывала на Генри. Было что-то пронзительное в этом зрелище: Диана в этой маленькой комнате с желтовато-розовыми обоями и книгами, в комнате, где она жила еще маленькой девочкой.