Вода, над источником которой Ахиббо так трясся, и в самом деле имела удивительные свойства. Она не просто прекрасно утоляла жажду и освежала, но и пробуждала бодрость. Чашка этой воды утром натощак заменяла чашку кофе, а стоило несколько раз обмыть ею кожу, как все ранки и ссадины заживали необыкновенно быстро, без воспаления и нагноения. Несмотря на то, что она была ледяная, её можно было пить без опаски: она не только не вызывала воспаления горла, но и излечивала его. Промыв ею воспалённые глаза один — два раза, можно было избавиться от покраснения, чувства сухости и даже конъюнктивита. А однажды, когда Ахиббо вздумалось ради забавы накормить Джима сырым химоном, что вызвало у него сильнейший понос, только эта вода и спасла его. Скупость Ахиббо в отношении этой воды не знала границ. Сам он пил крайне мало и никогда не мылся, объясняя это тем, что вода вредна для его кожи; не разрешал он и Джиму пользоваться ею для мытья. Впрочем, за исполнением своих запретов он не всегда мог проследить: ночью он спал так крепко, что его нельзя было и пушками разбудить. Тайком Джим иногда мылся, забираясь в ванночку и затыкая сток пробкой; вода была хоть и ледяная, но удивительно хорошо очищала кожу, так что не требовалось даже мыло, а волосы после неё становились мягкими и хорошо расчёсывались, как после бальзама. Шевелюра у Джима и так отличалась необычно быстрым ростом, а от этой воды начала расти и вовсе безудержными темпами: за полгода пребывания у Ахиббо Джим обзавёлся роскошной гривой, которую приходилось убирать в узел или повязывать косынкой, чтобы она не мешала. У чудесной воды был лишь один недостаток, который не позволял наладить её добычу в промышленных масштабах: будучи разлитой в сосуды, она теряла свои чудодейственные свойства очень быстро, в течение всего одних суток. Товар с таким маленьким сроком реализации следовало употреблять на месте, а построить в этой пустыне водолечебницу, вероятно, ещё никому не пришло в голову.

Думал ли Джим о побеге? Разумеется, как и всякий пленник, он мечтал вырваться на свободу, но мечтам этим он предавался только по ночам, когда паукообразный монстр спал и не мог прочесть его мыслей. Сама эта способность синекожего азука обрекала на провал любой замысел, связанный с побегом: Ахиббо угадывал эти помыслы ещё в зародыше. Как-то раз он прямо сказал Джиму:

"Бежать не думай. Бежать тебе некуда, кругом пустыня. Ты в ней жить не привычен и пропадёшь. Кармаки тебе не помогут, они слишком трусливые и глупые. Впрочем, — добавил Ахиббо с усмешкой, — можешь попробовать, если неймётся. Сам поймёшь, что это бесполезно. Пустыня — лучший твой стражник".

Но так уж устроена мысль узника: если есть соблазн побега, он не даст ему покоя. Вопреки предупреждению Ахиббо, Джим продолжал помышлять об освобождении и продумывал разные планы, большинство из которых оказывались невыполнимыми по разным причинам. Вырваться из обители человекопаука Джиму помогла случайность: однажды поздно вечером прилетел клиент, и Ахиббо, занятый с гостем, нечаянно обронил ключи. Он этого не заметил, а Джим весь задрожал от возбуждения. Такая возможность! Почти невероятный, уникальный шанс, и Джим не устоял: он схватил ключи, отпер ворота и выскользнул. Побег получился спонтанный и неподготовленный, Джим даже не захватил с собой воды и хоть какой-нибудь еды: на сборы времени не было, Ахиббо мог в любой момент обнаружить отсутствие ключей, поэтому Джим просто выскользнул в образовавшуюся щёлку, охваченный безудержной жаждой свободы.

Он ошалел от радости и был опьянён успехом, а потому не думал о том, что очень уж легко ему удался этот побег. Был поздний вечер, жара спала, и Джим, подхлёстываемый возбуждением, шёл в песках довольно бодро и быстро. Он приблизительно помнил, в какую сторону уходили кармаки, и взял курс туда, надеясь отыскать оазис, в котором они проживали. Он не думал о деталях, он просто стремился к людям в надежде найти у них защиту. Ведь, в конце концов, их было много, а мерзкий Ахиббо был один! Джим шёл и шёл, не чувствуя усталости, и замедлить шаг ему не позволял страх перед погоней. Небольшая фора у него была, но всё-таки она была маловата, а потому нужно было спешить.

Приблизившись к пирамидам, Джим остановился, сам не зная, почему. Теперь, видя их вблизи, он по-настоящему смог оценить их размеры: большие были высотой этажей в пятьдесят, а маленькие были раза в четыре меньше. Пространство вокруг них было полно странной, загадочной тревоги, они как магнитом тянули к себе Джима, и он стоял, не сводя с них глаз и позабыв о своей цели — найти посёлок кармаки. А тысячелетние громады, серые в звёздном свете, смотрели на Джима — непостижимые, спокойные и почти страшные. У их подножий были какие-то руины — бесформенные груды камней, обломки блоков со шлифованными гранями, развалины каких-то каменных построек, разрушенных до фундамента. Вблизи их Джим начал чувствовать себя очень странно: его неодолимо влекло к этим руинам, он уже не хотел бежать вперёд, его ноги сами свернули туда. Он будто попал в поле необоримого притяжения, все его чувства застыли, осталось только одно — трепетное благоговение. Большие пирамиды подавляли своим величием, устремлённые вершинами в Бездну.

Тишина и звёзды. Ладони Джима легли на шероховатую поверхность камня. Силой Бездны стотонная глыба поднимается, зависает в воздухе, медленно плывёт, поворачиваясь под нужным углом, и ложится на своё место. Что значит для Бездны, ворочающей целыми планетами и галактиками, вес в сто тонн? Пушинка, атом. Нужно только управлять её силой, и свернёшь горы. Планеты!

Как зачарованный Джим бродил среди руин, вслушиваясь в пространство. Не ухо, но всё нутро улавливало шелест тысячелетий, пульсацию глубинных сил планеты и тихий, но ничем не заглушаемый голос извне — из чёрно-фиолетового неба, роскошного звёздного шатра. Здесь, возле пирамид, этот голос был слышен так, как ни в каком другом месте, здесь он был властным, чистым и жутким, проникая в каждую клетку, затрагивая все фибры души и завладевая ею безраздельно. Взобравшись на огромную каменную глыбу в основании пирамиды, Джим раскинул руки и весь устремился туда — в Бездну. Может быть, пирамида, как гигантский передатчик, могла вобрать в себя его боль и донести его зов до сердца того, кто любил его и тосковал по нему на другом конце Вселенной?

— Папа!

Всю свою тоску вложил Джим в этот крик. Его голос был тих, звёзды не могли услышать его, но он верил, что его импульс улетел в неизмеримые просторы Бездны. Сидя на каменной глыбе, крошечный и жалкий по сравнению с огромной, древней и бесстрастной пирамидой, он пребывал в каком-то оцепенении, как вдруг очнулся от укола страха. Надо бежать, вспомнил он. Соскочив с глыбы, он поспешил покинуть странное место.

Сколько пирамиды держали его в своём плену? Джиму казалось, что прошли долгие часы, хотя по-прежнему была ночь, небо не проявляло никаких признаков зари. С колотящимся сердцем Джим торопился, как мог, но его ноги то и дело увязали в песке, а шагать по гребням дюн было весьма неудобно. Поначалу сил ему придавало крайнее возбуждение и радость от успеха побега, а также страх, что Ахиббо его догонит, но постепенно он начал уставать. Он не знал точно, сколько он уже шёл: поздний вечер перешёл в ночь, и над пустыней раскинулась Бездна, сверкая мириадами ярких звёзд. Спутников Флокар не имел, и его небо было безлунным, но света от звёзд было вполне достаточно, чтобы тьма не была кромешной. Джим брёл в песках под звёздным шатром, и его одолевали сомнения и страхи, а от радостного возбуждения не осталось и следа. Теперь ему уже казался весьма глупым этот побег, и особенно его беспокоило отсутствие припасов. Джим жалел, что убежал налегке. Спешка его была понятна и объяснима, но сейчас к нему пришло осознание, что он поступил весьма необдуманно, не взяв ни крошки еды и ни капли воды. Однако надежда на то, что он отыщет посёлок кармаки до того, как упадёт без сил на палящем солнце, ещё не угасла, а потому он двигался вперёд — сам не зная, куда.

Джим знал, что ночи в пустыне могут быть весьма прохладными, но не подозревал, что настолько. Палящее дневное пекло с температурой в пятьдесят градусов Цельсия — а иногда и под шестьдесят — сменилось зябкой прохладой: было градусов десять. Джим, одетый в ветхое тряпьё, начал мёрзнуть. Стуча зубами, он, однако, не сдавался, понимая, что останавливаться нельзя. Странно, но Ахиббо не догонял его, и это тоже начало беспокоить Джима, равно как и перспективы всей его затеи. Джим убежал без ужина, и сейчас голод пылал у него в животе, как пожар. Завтракал он больше шестнадцати часов назад доисторическими бисквитами с молоком, и теперь был готов отдать что угодно за горсточку этих окаменелостей. А длинная картошка! Какая она вкусная, рассыпчатая, крахмалисто-сладковатая! А белый сыр — просто объеденье! Растравив себе этими мыслями душу и желудок, Джим приуныл. Но он ещё надеялся и, надеясь, терпел.