— Чего ты так высоко забрался, миленький? — обратился он к Джиму. — Слезай, а то не ровен час, свалишься.

Джим, похолодев, только крепче вцепился в тенёта. Зиддик поманил его когтистым пальцем:

— Иди сюда, хороший. Иди, я тебя не обижу, не бойся.

"Слезай, — приказал Ахиббо, дёрнув за тенёта. — Не заставляй господина Зиддика ждать!"

Чуть не сорвавшись, Джим вынужден был повиноваться. Когда он был уже в полутора метрах от пола, Зиддик протянул к нему руки. Джим прижался к полкам, но Зиддик, скользнув по его бёдрам, задрал ему тунику и лизнул его своим длинным белым языком с шершавой бахромой по бокам. Усадив Джима на своё широкое плечо, он с ухмылкой бесцеремонно щупал и гладил его ноги. Джим, содрогаясь, зажмурился.

— Да, маббуки знают, кого похищать, — проговорил Зиддик, тиская колени Джима. — Вкус у них есть. Это же просто прелесть!

"Да, неплохой экземплярчик альтерианской расы", — согласился Ахиббо.

— Молоденький, хорошенький, фигурка — чудо, — продолжал Зиддик, откровенно разглядывая Джима со всех сторон. — Как раз, как мне нравится… И так похож на моего О-Ная! Конечно, с О-Наем никто не сравнится, но и этот неплох, весьма неплох. Просто куколка!

Он снова протянул к нему свой длинный омерзительный бахромчатый язык, и Джим в ужасе отпрянул от него, а Зиддик издал длинный звук, похожий на скрежещущий клёкот: так он смеялся. Оказывать сопротивление было бесполезно: Зиддик был огромен, его трёхпалая бледно-зелёная ладонь была в полтора раза больше ступни Джима. Но Джим всё-таки рискнул: он дёрнулся, ухватившись за тенёта и толкая Зиддика ногами, стал подтягиваться на руках, чтобы удрать наверх, но его попытка провалилась. Ахиббо с мерзким шелестом выстрелил клейкой паутиной, которая облепила запястья Джима и приклеила его к полке. Джим повис, извиваясь, а Зиддик с клекочущим смехом оборвал подол его ветхой туники.

— К чему скрывать такие ножки? Тебе надо ходить в коротеньком, малыш, чтобы только попка была чуть прикрыта! — И, обращаясь к Ахиббо, сказал: — Ну, не нравишься ты мне, старик, и всё тут. Ты уродлив и воняешь, как мои сапоги, и я вижу тебя насквозь: ты одуорш — каналья, старая хитрая тварь! Не видать бы тебе отсрочки, если бы не этот хорошенький малыш. Ладно, я дам тебе месяц, если позволишь мне с ним ночку поразвлечься.

От этих слов Джим обмер.

"Хорошо, господин Зиддик, он к вашим услугам, — ответил Ахиббо с шипением (он проглотил одуорша, как несвежего химона). — Только прошу вас, не покалечьте его! Он мне ещё пригодится".

— Не переживай, я буду очень нежен, — усмехнулся Зиддик.

И, выхватив оружие, он выпустил из него яркий голубой сгусток света, но не в Джима, а в паутину, которая от этого вдруг рассыпалась в порошок, и Джим упал с полутораметровой высоты на пол, к огромным, широко расставленным сапожищам Зиддика с окованными железом носками.

— Только сначала пусть помоется, — сказал Зиддик. — Чего он ходит у тебя таким замухрышкой? И одень его во что-нибудь приличное. Но чтобы одежды на нём было поменьше, и чтоб она легко снималась! Давай мне его в твою спальню для гостей. Я остаюсь у тебя сегодня, старый одуорш.

"Будет сделано, господин Зиддик!"

Громыхая ботфортами, Зиддик ушёл из ангара, а Ахиббо уже поднимал Джима на ноги и отряхивал.

"Не ушибся, малыш? Ты не бойся, господин Зиддик не сделает тебе больно, он только пощекочет тебя языком, и всё. Это у него, понимаешь ли, самый чувствительный орган… Прости, малыш, мне действительно сейчас нечем ему платить, и эта отсрочка мне нужна, как воздух. Выручи меня, а я тебе потом разрешу пару деньков отдохнуть".

Джим заплакал и стал умолять Ахиббо не отдавать его Зиддику, но тот проворчал:

"Как я могу пойти на попятную? Разве ты не видишь, что он из тех ребят, которым нельзя говорить "нет"? В общем, так. Сейчас я дам тебе ванну, ты вытащишь её во двор и натаскаешь в неё воды, чтобы она согрелась. Так уж и быть, дам тебе мыло, шампунь и мочалку. Давай, живее!"

Джим получил пластмассовую ванну, коврик, кусок мыла, флакон просроченного шампуня и жёсткую мочалку. Глотая слёзы, он натаскал воды и расстелил возле ванны на песке коврик, потом притащил ещё ведро воды и поставил на песок. За один час на палящем солнце и раскалённом песке вода стала горячей, и Джим, раздевшись, уселся в ванну. Намылив мочалку, он стал растираться. В другое время это доставило бы ему удовольствие: нечистоплотность ему претила, а у Ахиббо он был вынужден ходить грязным, но сейчас он мылся безо всякой радости. Вышел Ахиббо и стал смотреть, как он моется, а потом подошёл и сам стал тереть его мочалкой.

"Вот так, мойся чище! Чтоб господин Зиддик остался доволен".

Джиму хотелось бы намазать своё тело ядом, чтобы этого мерзкого Зиддика разорвало. Ступив из ванны на коврик, он заплясал: коврик накалился, как сковородка. Окатившись водой из ведра, Джим отжал волосы, вытер ноги своей туникой и обулся. Накинув мокрую тунику, он вернулся в ангар обсыхать. Воду из ванны Ахиббо посоветовал ему не выливать:

"Ещё пригодится, чтобы наутро ополоснуться".