Порывшись в чехлах с одеждой, он бросил Джиму золотистые трусики с длинной густой бахромой спереди и коротенькую жилетку, оставлявшую весь живот открытым.

Когда Джим с белым как мел лицом вошёл в подземную спальню, пиратский капитан, полулёжа на подушках, устилавших низкую широкую кровать, курил нечто вроде кальяна, пуская дым через свои маленькие круглые ноздри. Он даже не удосужился снять сапожищи, и Джиму были видны его подкованные металлом подмётки, каждая размером с голень Джима. Над кроватью было устроено подобие балдахина из разноцветных тканей, стены тоже были задрапированы бледно-розовой и светло-зелёной тканью, а пол был устлан толстым ковром. Ступив босыми ногами на длинный ворс ковра, Джим остановился. Внутри у него всё превратилось в холодные каменные глыбы. Зиддик похлопал рукой по подушке рядом с собой.

— Прыгай ко мне, миленький. Смелее, я тебя не укушу!

Не чувствуя под собой ног, Джим подошёл к кровати и сел. Зиддик притянул его к себе, усадив верхом на свои бёдра, и Джим близко увидел его бородавчатый нос и щетинистые шишки на бритой голове — Зиддик снял свою чёрную бандану. Наверняка этот урод считал себя писаным красавцем. Взяв Джима за подбородок своей грубой зелёной лапищей, он повернул его лицо к себе.

— Какой ты юный, неиспорченный, — проговорил он с ухмылкой. — Ты ещё ни с кем не был в постели?

Джим смог только зажмуриться и отрицательно мотнуть головой.

— Это ещё лучше, — сказал Зиддик. — Ты просто лакомый кусочек!

— Я ничего не умею… я вам не понравлюсь, — пробормотал Джим, чуть не плача.

Зиддик только засмеялся, пощекотал Джима под подбородком.

— Не бойся, деточка… Больно не будет.

Он стал совать Джиму в рот мундштук кальяна, а когда тот отвернулся, сжимая губы, Зиддик достал из кожаного чехла, украшенного крестообразным узором из цветных кожаных полосок, длинный широкий нож и приставил к левому глазу Джима.

— Не будешь паинькой — станешь слепым на один глазик.

Содрогаясь от отвращения, Джим обхватил губами мундштук и сделал неглубокую затяжку. В горле запершило, он закашлялся, а Зиддик, довольный, издал свой смех-клёкот. Его забавляло, как Джим кашлял, давился и задыхался, и он заставлял его вдыхать едкий вонючий дым снова и снова, пока комната не начала плыть вокруг Джима.

— Ты очаровашка, совсем как мой О-Най, — повторил Зиддик. И пояснил: — Чтоб ты знал, О-Най — это моя любовь. Я многих перепробовал, но лучше него пока никого не нашёл. — Подцепив пальцем руку Джима, он сказал: — У него вот такие же тоненькие пальчики, и он умеет ими делать уйму интересных вещей.

Кальян ему надоел, и он, отставив его, стал нюхать волосы Джима. Заглянув ему в рот, он усмехнулся:

— Какой у тебя маленький язычок! Таким не много почувствуешь. Зато смотри, какой у меня!

И он продемонстрировал во всей красе свой длинный, скользкий белый язык, по бокам которого росла мерзкая бахрома из тонких трубчатых сосочков. От одного его вида Джима тошнило, а Зиддик ещё и принялся щекотать его кончиком шею и подбородок Джима.

— Какой ты сладенький, — проговорил он. — У тебя такая гладкая кожа, такая вкусная… М-м, так бы и съел тебя!

Впрочем, он не съел Джима, а только облизал его с ног до головы своим омерзительным языком. При этом его глаза затягивались плёнкой, и он блаженно стонал и мычал, а Джим думал: только бы Зиддик не вздумал поцеловать его. Такого он не вынесет — его тут же стошнит собственными кишками. Разумеется, Зиддик не отказал себе в таком удовольствии, просунув язык Джиму в самое горло, отчего Джим чуть не задохнулся. Его тут же вырвало на ковёр, но Зиддик не обращал внимания: он облизывал Джиму ноги, почёсывая свою бахрому об его пальцы. Он не оставил нетронутым ни один квадратный дюйм его кожи, и это было столь омерзительно, что Джим один раз даже потерял сознание. Когда он пришёл в себя, гадкий язык продолжал его щекотать. Особенно Зиддику нравились его подмышки, шея и живот, но больше всего — рот. Но самое ужасное было ещё впереди. Зиддик потребовал, чтобы Джим своим языком щекотал его язык.

— Я не могу, — заплакал Джим.

Зиддик поигрывал ножом.

— Я тебе противен, да? А мне так даже ещё больше нравится! Лижи мне язык, или я отрежу тебе нос и уши!

— Можно, я сначала покурю вон ту штуку? — Джим показал на кальян.

Зиддик разрешил. Джим несколько раз глубоко затянулся, чтобы как можно сильнее накачаться этим зельем, от которого плыла голова и немело во рту. Зиддик отобрал у него мундштук.

— Хватит. Давай, малыш, смелее!

В одуревшей голове Джима всплыла мысль: вот бы отрезать ему язык под самый корень! Но нож был у Зиддика на поясе, он его всё время контролировал. Но если довести его до исступления, чтобы он потерял бдительность? Будь что будет! Джим зажмурился и лизнул. Вкуса он не почувствовал, только шершавость бахромы и скользкую гладкость спинки. Он лизнул ещё раз, потом, собрав в кулак всю волю, стал щекотать бахрому по всему периметру. Зиддик застонал от наслаждения, и его бахрома мерзко топорщилась, её сосочки шевелились и щекотали Джима. Джим стал легонько прикусывать бахрому, и это доставило Зиддику дикое удовольствие, он закрыл глаза белыми плёнками и стонал. Джим незаметно дотянулся до рукоятки ножа и вытащил… Но едва он занёс нож, как его запястье оказалось зажатым будто бы в тисках. Это огромная ручища Зиддика перехватила его тонкую руку и стиснула так, что пальцы Джима разжались и выпустили нож.