— Милорд, — голос жреца был спокоен. — Вы в полном здравии, с чего вы решили, что умираете?

— За мной приходил посланец богов и время мое на исходе, а потому, слушайте внимательно. Именно вы должны уберечь наш народ от беды, а она неминуема, и сейчас, находясь при смерти, я вижу это очень отчетливо. Вся золотая казна, которая осталось от дромов, хранится в подвале моего замка, в тайнике под статуей Белгора — в старом святилище. Но не это важно, а дети дромов. Не смейте вмешиваться в их судьбу, никак, и только внимательно следите за ними. Они пойдут по жизни разными путями, а вы, следуйте за ними, и кто-то из них, пойдет дорогой сопротивления рахдонам. Этим нужна будет помощь и вы ее окажете. И возможно, тогда, этим будет искуплено мое позорное предательство и клятвопреступление, а проклятие будет снято с нашего народа.

— Мы все сделаем, отец, — запальчиво вскрикнул наследник герцога.

— Да, будет так, — вторил ему жрец.

Конрад Третий встал и подошел к окну, над Штангордом занимался рассвет. Он хотел сказать еще многое своему сыну, о многом поведать, но набрав в легкие воздуха, не смог его выдохнуть. Сначала, он побледнел, потом его лицо налилось кровью, герцог рванул ворот ночной рубашки и замертво рухнул на пол.

— Врача сюда, быстрей! — кричал его сын, но он этого уже не слышал.

Верховный жрец Белгора встал над правителем, произнес короткую молитву и удалился. Герцог умер, но есть его смена, жизнь продолжается, а заботы духовного проводника целого народа, в мрачном царстве земного бытия, с него никто не снимал. С погребением герцога справятся и без него, а он, должен озаботиться последней волей умершего, попытаться что-то сделать для спасения Штангорда и его жителей. Боги большие шутники, любят поиграть людьми, и если сказано их посланцем, что спасение герцогства возможно, то надо попробовать.

— Вот, чего ты не согласился на помощь от Кривого Руга? — толкнул меня в бок Звенислав. — Сейчас бы не пришлось торчать здесь на холоде и ждать эту скотину Матео. А ну, как не получится у нас?

— Ничего, управимся, — отвечаю ему.

Звениславка шмыгает носом и, слегка дрожащим голосом, говорит:

— У головорезов Кривого Руга получилось бы лучше.

— Свои проблемы решим сами, а этого гада Матео, я сколько себя знаю, ненавидел. Вспомни про Сияну, про то как Матео тебя кнутом бил, про могилки наших, которые вдоль забора торчат. Не забыл?

— Не забыл, — бурчит Звенислав. — И гада этого, не меньше твоего ненавижу, но сомневаюсь.

— Говорят, в первый раз всегда так…

— Кто говорит?

— Люди, кто же еще, собаки пока разговаривать не умеют.

Такой беспредметный разговор мы вели уже третий час подряд. Как обычно, Матео и Гильом, у которых сегодня был выходной день, отправились в кабак. Ну, для того заведения, где они обычно проводили время, даже это название слишком громкое, правильней будет шалман или притон для мелких воришек. Куда они отправятся и как проведут ночь, мы знали. Несколько раз во время своих ночных вылазок в город, видели наших воспитателей, а пару раз, даже приходилось по приказу Матео, который был покрепче Гильома, забирать того из заведения. Поэтому, мы как обычно легли спать, и пару часов спокойно вздремнули, а проснувшись, покинули территорию приюта. Неподалеку у нас был схрон, в котором мы прятали порой еду или что-то ценное на обмен, а сейчас, там лежали два острых как бритва, разделочных мясницких ножа. Эти свинорезы мы украли три недели назад, на рынке у зазевавшегося мясника, и расставаться с ними не собирались. Как бы нам голодно не было, но на воспитателей мы зуб давно имели, а потому, предпологали, что ножи нам вскоре понадобятся.

Раскопав свой тайник, мы вооружаемся и движемся к месту, которое определили для засады. Затаились в небольшом тупичке, между двумя домами, и облокотившись на стены, ждем. Проходит час, за ним другой, а наших жертв, которых мы надеемся перехватить, все нет. То ли гуляют крепко наши воспитатели, то ли мы их упустили. Вот этот вариант, самый плохой, за ними не заржавеет, сказали, что силой девчонку к себе потянут, так и сделают. И возмутиться ведь не получится, а мы вдвоем, с парой здоровенных откормленных бугаев, в открытой драке не справимся, нет в нас еще настоящей силы, тут Сияна права. Нас ведь трое таких на весь приют, которые сами что-то решить могут: мы со Звениславом и Курбат-горбун. Остальные, как все, куда их поведут, туда они и двинутся. Хоть насмерть их режь, на ремни распускай, а только плакать будут, и в защиту себя не встанут.

— Светает уже, — шепчет мой друг. — Может они другой дорогой пойдут?

— Нет, всегда по этой улочке возвращаются. Так ближе всего.

Звенислав прислушивается и говорит:

— Кто-то идет.

Мы приготовились и, присев на корточки, высовываем из тупичка свои головы. В моей руке широкий стальной нож и я готов убивать, но почему же тогда, так бешенно стучит сердце, и почему, рукоять скользит от пота. Шаги приближаются, действительно, кто-то идет. В тумане мелькнула одинокая тень, но это не те кого мы ждем. Человек, идущий по улице, слишком невысок, и никак не напоминает высокого Гильома или широкого Матео. Меня немного колотит и я роняю нож на брусчатку. Сталь ударяется о камни, звонкий звук разносится в тумане далеко и человек замирает, видимо, хочет убежать, но не решается на это. Почему? Кто этот человек?

— Парни, — негромко говорит незнакомец. — Пламен, Звенислав, это вы?

— Так это же Курбат, — облегченно выдыхает Звениславка.

Точно, Курбат-горбун. Как же я его не угадал, хотя не мудрено, туман все искажает и если не присматриваться, то кажется, что никакого горба у Курбата и нет вовсе.

Он подходит ближе и я его спрашиваю:

— Ты что здесь делаешь? — лица его в полутьме я не вижу, но мне кажется, что он улыбается.

— А я понял, куда вы пошли, и зачем, тоже догадался. Вы что же думаете, что у вас одних к этим ублюдкам счеты. Нет, я с вами.