Около самого дна она увидела знакомую тень существа такого же, как она, только более крупного и сильного. Они часто встречались здесь, и не известно было ни тому, ни другому, что их больше влекло в это ущелье: еда или нечто другое… Она радостно метнулась вниз, к нему, и они медленно закружили друг за другом, лаская друг друга потоками воды. Это было наслаждением. Она знала, что такое наслаждение – это отсутствие страдания, и ещё она знала, что это всё, что ей нужно.

Резкий луч света разорвал пелёны воды: холод хлынул внутрь и выплеснул океан из её сознания: в полосе потемневшего, сумеречного неба появился черный силуэт отца:

– Иди. Тебя зовёт Шамана.

Бабка тоже всегда ездила одна в своей кибитке. Но не потому, что никто не хотел быть с ней, или она, ни с кем не желала делить своё походное жилище. Её повозка была чем–то вроде палаты советов, храма и лазарета, потому присутствовать в ней постоянно могла только жрица. Здесь всегда было тепло, сухо и уютно. Приятно пахло чем–то пряным, и было много всяких диковин, невероятно интересных и притягательных, до которых запрещено было даже дотрагиваться. Бабка перебирала и перекладывала сухой тканью травы, встряхивала какие–то порошки в полотняных мешочках, чтобы их не попортила сырость, открывала свои заветные флакончики, нюхала содержимое, и по выражению её лица можно было сразу догадаться о состоянии припасов: всё было в порядке.

– Садись рядом. Поможешь мне упаковать руту, совсем боюсь потерять траву. Это не трогай.

– Что это?

– Омела. Не для твоих рук.

– Почему?

– Не трогай этого сейчас, до поры до времени. Ещё года два, или хотя бы год…. Поняла?

– Почему?

– Твоя сила не вызрела. Если ты съешь незрелый плод, тебе будет плохо. И цветку плохо, если ты раньше времени возьмешься за него. Ему будет плохо – он не забудет, не сможет тебе помочь.

– А рута?

– А руте ты уже не страшна. Уже второй месяц, как я заметила.

– Ты заметила?

– Конечно. А ты зря ко мне не пришла, я бы всё рассказала.

– Я думала, это наказание.

– А это и есть наказание всем женщинам. Слава Богу, ты – женщина. Но нести его надо гордо. И в чистоте.

– Ты звала меня только просушить траву? Ведь не только для этого. Правда? Ты должна разобраться со мной? Как? Меня будут судить всем табором?

Бабка молчала.

– За что? Скажи, наконец. Почему он такой злой? Тебе что–то известно. Ведь так? Я хотела убить его? Убить отца?

– Нет, не хотела. Я знаю, что ты пытаешься, можешь попытаться, бежать. Все это знают и стерегут тебя.

– Зачем. Ведь…

– Что ведь? Думаешь, если ты убежишь, табору будет легче? Глупая. Для нас есть ты или нет тебя, не имеет значения, к сожалению. К большому сожалению.

– Ты не хочешь мне объяснить ничего. Почему меня ненавидит отец? Почему все сторонятся меня? Почему умерла мать? Почему я даже имени своего не знаю? У меня есть имя?

– Нет. Никто не решился назвать тебя. Пока.

– Почему? Что я сделала?

– Ты – ничего. Ты родилась. Этого достаточно. Тёмной зимней ночью, на полнолуние, и в затмение, в полночь, перед первым весенним месяцем, но весна тогда пришла поздно, как будто зима не хотела прощаться с тобой. И тебя облизала черная собака раньше, чем я успела принять роды. И твой отец не знал, что ты должна быть. А остальное лучше пока не знать тебе

– Кто мой отец?

Бабка сделала вид, что не желает продолжения разговора. Она достала ларец с лечебными камнями, чтобы промыть их в отваре хвощей.

– Кто мой отец?

– Тот, кто не дал тебе имя. До сих пор.

– Кто?

– Он придёт, чтобы сделать это.

– Поэтому табор… Куда? Кто эта чёрная собака? Это просто собака?

– Не совсем. Так говорят цыгане, когда посреди зимы, в лунное затмение вдруг прекращает идти снег, дует чудовищный ветер, а за ним приходит гроза. Ты появилась на свет под шум бури, во время дикой пляски дождя и вихря. Так бывает очень редко. На моей памяти это было один раз.

– Когда я родилась? Мой отец – цыган?

– Я должна была сказать тебе только то, что сказала. А теперь.… Беги. Никто ничего не заметит до завтра. Но не туда, куда собиралась. Беги к северу. Если выживешь…

– Что? Говори, что?

– В тебе великая сила, помни. Великая. И в этом твой дар и твоё наказание. И проклятье… только не вижу, чьё… Лучше и вовсе не знать, чем нести такое. Я помню сказания нашего народа, я слышала чужие. Это бывает. Очень редко. Бог тебя храни.

Она выпрыгнула из бабкиной повозки. Вокруг плотным коконом смыкалась ночь, зачёркивая очертания кибиток, деревьев, дороги. Ветер бросился в ноги и заскулил в юбках, пытаясь порвать их своими колючими, но беспомощными зубами.