Он замолчал и потянулся за хворостом. Костер почти прогорел, угли тлели и радостно вспыхнули огнем, скручивая сухие ветки. Дрова затрещали, распространяя приятное тепло. Начинался рассвет, и становилось холоднее.

А мне не хотелось даже думать о том, что было бы, если я осталась бы в Ошкуре.

Над темной стеной леса посветлело, и в предрассветных сумерках над поляной носилась летучая мышь, прочерчивая черной полосой серое, набухшее дождем небо.

Гемма дремал, сидя. Его уши и щеки обвисли, как у старого кота. Дьюри спал, уронив голову на руки. Мне же было не до сна. Потому что в слабом утреннем свете становилось ясно, что буквально в пяти шагах деревня.

В густом тумане среди деревьев вокруг нас виднелись дома. Небольшие, под соломенными крышами, они словно стайка нахохлившихся больших птиц расположились вдоль опушки леса.

Вдалеке прогремел гром, глухими раскатами перекатываясь где-то за лесом. И пошел дождь. Крупный, теплый, он застучал по листьям. Дьюри проснулся и, подставив лицо дождю, улыбнулся:

— Хорошо-то как… Пошли в дом, Лой!

Гемма, кряхтя поднялся и пошел к одному из домов. Харз, схватив меня за руку, потащил меня вперед плетущегося сонно геммы.

— Пошли быстрее, тебе надо в тепло! — крикнул он мне.

Вбежав на небольшое крыльцо первого с краю дома, я остановилась. Дождь, прошумев первой сильной волной, теперь сеялся мелко, легкий туман шел от теплой земли.

— Грибной дождь… — проговорила я, — дома у нас сейчас грибная пора…

— На весь день зарядил, — подхватил мои слова гемма. — Ну, пошли в дом, будем чай пить с пирогами…

Дом оказался теплым и уютным. Пахло чем-то вкусным, сладким… Домотканые пестрые коврики лежали повсюду в большой комнате. Печь правильной квадратной формы стояла прямо посредине. Вокруг нее, вдоль стен, располагались лавки из светлого, грубо оструганного дерева, такой же буфет с гнутыми ножками. Чувствовалось, что все здесь сделано своими руками. За теплой печкой стоял стол.

Маленькое существо, спавшее на нем, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к печке, зашевелилось.

— Опять ты спишь на столе, Ос! — воскликнул недовольно гемма. — Я же просил тебя этого не делать… Маленький он, тепла ему не хватает, вот и топим печку все лето…

Сонное лицо уставилось на меня. Смышленые глаза хитро блестели. Ос вдруг потянулся всем небольшим своим телом, и стало видно, как он мал. Очень мал — с обычную кошку.

— С самого рождения расти перестал, — проговорил опять гемма, беря под мышки малорослика и опуская его на деревянную маленькую кровать, стоявшую здесь же за печкой, — и ноги слабые у него… В тот год, как ему родиться, туманы у нас стояли страшные, с Гурмавальда… И мать его померла от паучьей чумы… Много тогда народу померло.

Ос же сидел теперь на кровати и болтал тонкими ножками. Короткие штаны не скрывали их, руки у него тоже были белые, хрупкие, словно фарфоровые, сам же он, слушая свою историю, теперь с вызовом поглядывал на меня.

— Что это вы, гемма Лой, словно оправдываетесь, — тихо прошептала я, все кутаясь в длинный мокрый плащ, — что ж я зверь какой? Вы мне лучше что-нибудь из одежды дайте, а то я вашего сынишку напугаю своими лохмотьями…

— Это меня-то, — расхохотался вдруг Ос громко. — Даже не надейся! Отец, она говорит, что напугает меня! Ты слышал? — видно было, как мальчишка с пушистыми ушами хорохорился изо всех сил, и больно было на него смотреть.

Лой же, рывшийся в тряпье, забравшись чуть ли не целиком в кованый железом сундук, что-то невнятно пробубнил ему в ответ.

А мне оставалось лишь развести руками удивленно, на что дьюри, усмехнувшись, сказал:

— Ос, накрывай на стол… Есть хочется!

Ос посерьезнел и, щелкнув длинными тонкими пальцами лохматой ручки, что-то шепнул. На стол плавно опустилась тарелка с нарезанным мясом, попадали лепешки, пироги, большой же пирог с вареньем плюхнулся начинкой вниз. Ос зыркнул серыми лукавыми глазами в спину отца и быстренько перевернув руку ладонью вниз, заставив, похоже, тем самым пирог перевернуться. Начинка вся осталась на столе. Но Оса это не смутило. Сделав руку лопаткой, он будто подцепил варенье со стола и плюхнул все это на пирог. И вздохнул с облегчением.

Дьюри, тихо посмеиваясь, уже взял солидный кусок мяса с аппетитными прослойками жира и, завернув в лепешку его, принялся есть. А гемма бросил мне вещи и покосился на сына:

— Молодец, сынок… — видя же, что я со своими тряпками не знаю, куда спрятаться, добавил: — мизере…

Я почувствовала, что покраснела. Но этого уже никто не видел. Я уже стала невидимой. Сама ведь смогла бы, наверное, воспользоваться этим заклинанием.

На всякий случай уйдя за печку и быстро переодевшись, я провела рукой по шее, груди, там где во сне был багровый толстый рубец. Ничего…