"Как можно объяснить, отчего тот или другой человек начинает нравиться тебе? Видимо, что-то совпадает… Вдруг, понимаешь, что даже паузы в предложениях делаешь с ним в одном и том же месте… И взгляды, коснувшись друг друга, не бегут быстрее прочь, заменяя случайное прикосновение дурацкой улыбкой, а словно проходят насквозь, выжигая горячую дорожку в тебе… и ты начинаешь приглядываться к тому, кто вызвал это странное ощущение… "

— Зачем тебе мои глупые мысли? — сказала я вслух, чувствуя как горит лицо и бешено колотится сердце.

— Я люблю тебя… — тихо сказал дьюри.

…А солнце уже спряталось вновь. И глухие раскаты грома громыхнули над лесом. Дождь радостно застучал вновь по листьям, по траве, зашуршал по соломенной крыше. Он шел и шел… по мне, по нему, по его и моим рукам… А нам было все равно. Нам было хорошо в этом дожде. Где никому не было дела до нас…

Дожди зарядили на всю неделю. Лес стоял притихший, сырой. С ветвей деревьев падали тяжелые капли… Густой туман сменялся моросящим дождем… Он барабанил занудно по толстым стеклам окон, стекал по соломенным крышам, собирался в лужицы. Земля чвакала под ногами, травы стояли наливные, душистый горьковатый аромат пижмы плыл над некошеной поляной, а желтые цветки на длинных стеблях тянулись вверх, к солнцу, будто спрашивая его, когда же небеса перестанут лить воду и отпустят золотое жаркое солнце на волю…

Я живу здесь уже неделю. И каждый день, боясь открыть глаза, говорю себе, что вчера был самый счастливый день в моей жизни… И открываю глаза, и вновь он со мной, мой дьюри…

Однако Харзиен исчезает иногда. Его нет подолгу, вот и сегодня, проснувшись на чердаке под соломенной крышей геммы, завернувшись в теплое лоскутное одеяло и глядя в маленькое оконце на клочок серого дождливого неба, я думаю о том, что дьюри нет уже второй день.

Когда я пытаюсь спросить у геммы Лоя, куда исчезает дьюри, он лишь улыбается и говорит, что так надо, и король вернется.

Я же начинаю скучать без него, и тогда, накинув длинный плащ геммы, натянув капюшон, отправляюсь в лес.

И хоть и не знаю здешних мест, и боюсь всяких неведомых мне существ, наверное, обитающих здесь, но больно уж похожи эти места на мои родные, возле Михайловки, где была у бабушки дача, и где всегда в это время мы ходили за грибами…

В первый раз я ушла недалеко. Деревенька оказалась немаленькой. Домишки тянулись еще долго по обеим сторонам широкой просеки, образуя красивую лесную улицу. Высокие сосны поскрипывали стволами, толстый слой влажной хвои скрадывал звук шагов. Иногда из какого-нибудь из домов выходил мужчина, чем-то похожий на Никитари, или выглядывало в окно женское миловидное лицо, очень напоминающее Брукбузельду, и я кивала им головой в знак приветствия. Нет, я не знала никого из них, но они-то наверняка уже знали, что в их деревне живу я, и они приветливо кивали мне в ответ…

Этот народец, живущий в лесах, как рассказал мне Харз, зовет себя уллами. Уллы легко общаются с духами и силами природы, поэтому они и слывут хорошими лекарями. Именно уллы всегда были в большой дружбе с дьюри, и сейчас, в смутное время войны и хаоса, только здесь и можно еще найти надежный приют…

А война, оказывается, и не думала прекращаться. И Харзиен как-то грустно рассмеялся в ответ на мой наивный вопрос, почему же не окончилась война, если Ошкур закрыт…

— Да, Ошкур закрыт, но ведь те ошкурцы, которые были здесь, никуда не исчезли, — ответил он, — и к тому же — война начата не ими. А ивенгами, убившими моего отца и мать… Теперь же они, ивенги, ошкурцы, прибившиеся к ним, и ланваальдцы, злобствуют, отыскивая и убивая тех, кто еще выжил из дьюри и уллов…

Вспоминая этот разговор сейчас, я с болью понимала, что исчезает мой дьюри неспроста. И тревога начинала грызть меня изнутри… И вновь я собиралась и уходила в лес. Здесь в четырех стенах маленького дома мне становилось вдруг тяжело дышать, хотелось вырваться и остаться одной, и просто идти и идти, и молчать…

С каждым разом я уходила все дальше, следуя узенькими, еле приметными тропками жителей деревни.

Отыскала и их родник, где вода выбивалась из каменистой стены неглубокого оврага, стекала в большую, выложенную из камней купель, и падала с почти метровой высоты из нее на землю, образуя озерко…

А однажды забрела очень далеко и поняла, что не знаю, как вернуться…

Тропинка здесь сворачивала вправо. Вниз уходил глубокий овраг, заросший высокими деревьями. А в нише, вырубленной в кустах, на небольшом круглом камне стояла маленькая статуэтка. Женщина, тщательно вылепленная из белой глины, закутанная с головой в светлое покрывало, как индианка в сари, протягивала свои ручки ладонями вверх. Ее приветливое лицо, раскрашенное как у куклы, было обращено ко мне.

На камне лежали разные камешки, бусы, стрелы, букетики засохших цветов, детская игрушка — глиняная свистулька-птичка…

И вдруг чья-то рука протянулась из-за моей спины к камню и положила на него колоски то ли пшеницы, то ли ржи.

Я оглянулась. Старая женщина небольшого росточка с любопытством взглянула на меня. Седые волосы ее были подобраны в гладкий пучок. Серый, выцветший от времени, вымокший от сырой травы плащ, скрывал ее всю. Приблизившись к камню со статуей, она убрала засохшие цветы и двумя руками бережно взялась за руку своей богини. Так она стояла некоторое время, немного наклонившись к ней…