Шрифт:
— Милиен… — позвал его Харз, — там никого нет… Подожди, мы пойдем вместе.
Мальчик остановился. Он стоял напротив раскрытых дверей. Я подошла к нему.
Огромный зал терялся в темноте, еле освещаемый факелами из коридора. Толстый слой пыли лежал на каменном, мозаичном полу. Гигантских размеров люстра тускло поблескивала десятками, сотнями бликов на хрустале сквозь сетку паутины.
Милиен сделал несколько шагов и оказался в пустом зале. Звук его шагов долетел до стен, прошел глухой дробью где-то в темноте, и затих…
— Папа… — неожиданно звонко крикнул в мрачную пустоту Милиен.
Папа-папа-папа… раскатилось эхо его слов по всему залу… Шелест крыльев сорвался в темноте, и летучая мышь слепо шарахнулась в лицо Мильке…
Он вскинул руку, и ночная тварь упала ему под ноги, словно парализованная. Она судорожно затрепыхалась, забилась, пытаясь взлететь, но ей удалось лишь опереться на крылья, и мышь уползла в тень, оставляя след на пыльном полу…
— Испугался? — проговорил Харзиен, оказавшись минутой раньше рядом, и положив руку на плечо Мильке.
Тот вскинул голову вверх, и его глаза уставились на брата…
— Отца больше нет, Милиен. — Старший брат смотрел на младшего, и я чувствовала себя чудовищно посторонней.
Сделав несколько шагов назад, я пошла по сумрачному коридору. Справа, на уровне моей вытянутой руки, тянулись зажженные факелы, слева — старое зеркало плавилось тенями в их свете. Дальше открытая двустворчатая дверь — все в тот же зал с огромной люстрой… И опять зеркало… Шагов моих почти не слышно… Иногда я слежу за своим отражением… Худая, длинная, с хвостом длинных, темно-русых волос, перетянутых кожаной полоской, в лохматом, мехом наружу, жилете Элизиена, в рубахе, выпущенной туникой поверх штанов, заправленных в мокасины — зрелище не для слабонервных…
— О!.. — услышала я за спиной. — О! Ты где?
Оказывается, меня зовут… Никогда не могла предположить, что меня можно так назвать.
— Я здесь… — откликнулась я, не в силах оторвать глаз от того, что я только что увидела.
Здесь широкая лестница поднималась вверх. На стене висели старинные потемневшие полотна. Лица давно умерших королей и королев смотрели на меня свысока… А по лестнице, волоча за собой собственную кровоточащую призрачной кровью руку, поднималась белесая прозрачная тень. Призрак вдруг оглянулся и посмотрел на меня… Его рот отчего-то раскрылся и, пока я, похолодев от ужаса, соображала, что же он сейчас скажет… дикий вой, от которого кожа моя в миг стала гусиной, раздался из его глотки…
Часть 2
1
— Ну, что вы разорались, Велиамин, в самом деле! — чей-то голос крикнул с самого верха лестницы, но увидеть мне его сразу не удалось. — Опять руку потеряете, ваша призрачность… — кто-то, судя по голосу, спускался вниз по лестнице.
Призрак, услышав этот голос, перестал истошно орать и, забормотав себе что-то под нос, подтягивая за собой кровоточащую голубой дымящейся кровью руку, скрылся в стене под одним из портретов.
— У нас гости, судари и сударыни! — голос раздался у меня над ухом и я, совсем одурев от сегодняшнего безумного, бесконечного дня, и, видимо, устав беспрестанно пугаться, проговорила вполне внятно на этот раз:
— Капец какой-то!
Рядом со мной хмыкнули, потоптались, потом громко чихнули…
— Олие, ты уже познакомилась с Никитари? — Харзиен подошел и хлопнул по воздуху словно бы по плечу кого-то. — Наш с Милиеном воспитатель и учитель, Никитари…
Тот, кто появился передо мной после этих слов, заставил меня пропустить мимо ушей слова дьюри… А зря…
Пушистый, серый котяра сидел скромно возле наших ног. Его круглые глаза неподвижно уставились на меня, хвост нервно дернулся и, обернувшись вокруг своего хозяина, замер. Глаза, желтые, сонные, моргнули, зажмурились и вновь кругло уставились на меня.
— Котик… Кис-кис-кис… Где же Никитари, Харзиен? — спросила я, поднимая кота на руки и блаженно прижимая к себе его замурлыкавшую пушистую тушку, мимоходом отмечая, что только что готовый вот-вот разреветься Милька смотрит на меня во все глаза… и дьюри-гад почему-то прикрыл глаза и того и гляди лопнет от смеха… Да что же это такое-то!
Котик отчего-то становился все тяжелее и тяжелее, чем они его кормят кота этого? А кот тарахтел все громче и становился больше и больше, словно его распирало от удовольствия, лапы его уже висели, кажется, до моих колен, когда руки мои не выдержали и выпустили этого странного распухшего кота…
Котяра шмякнулся тяжело на пол… и встал на ноги… в сапогах. И вот уже напротив меня стоял полноватый мужчина в объемном, крупной домашней вязки свитере, кожаных, потертых основательно штанах, заправленных в мягкие сапоги, и посмеивался. Он наклонил голову с большими ушами, из которых торчали седые волосы, и произнес: