Не зная, чем могу помочь хозяйке, я принялась разбирать завал на столе. Спрашивая у Брукбузельды, что, куда положить, раскладывала овощи по корзинам и уносила их в кладовку. А Брукбузельда, уже позабыв о мужской недальновидности, счастливо рассмеялась:

— Мы же тут, О, совсем одни с Никитари, как сычи жили… Если бы не принц Харзиен, ох, глупая голова, я все его по-старинке, принцем величаю…

— И правильно делаешь, Брукбузельда, — неожиданно ответил ей дьюри, когда он появился на кухне, я не заметила, — король без короны и королевства это пустой звук…

Харзиен теперь стоял рядом со мной. Едва оказавшись возле стола, он откинул салфетку с блюда и, выбрав самую большую и аппетитную ватрушку, отхватил от нее добрую половину. Нарезая хлеб, я искоса разглядывала его.

Как можно объяснить, отчего тот или другой человек начинает нравиться тебе? Видимо, что-то совпадает… Вдруг, понимаешь, что даже паузы в предложениях делаешь с ним в одном и том же месте… И взгляды, коснувшись друг друга, не бегут быстрее прочь, заменяя случайное прикосновение дурацкой улыбкой, а словно проходят насквозь, выжигая горячую дорожку в тебе… и ты начинаешь приглядываться к тому, кто вызвал это странное ощущение…

Так и сейчас, отвернувшись, я поняла, что дьюри тоже разглядывает меня. Но это-то, как раз, и понятно: поди, разберись, что за дикобраз в моем лице затесался в их славную компанию.

А народ этот мне, действительно, нравился все больше. И хоть в моей голове неразбериха полная была с их национальностями или принадлежностями к каким-то вымирающим народностям, я их однозначно причислила к "хорошим людям".

Брукбузельда тем временем принесла из кладовки кувшин и, налив в кружку молоко, поставила его на край печи подогреть. Но Милиен уже потянулся за ним, и Никитари подал ему кружку. Брукбузельда всплеснула руками, а Никитари махнул на нее рукой:

— Не лезь, Бру, он же мужчина… — проворчал он. — Сейчас мы пойдем с Милиеном проведать нового жильца нашей конюшни, ему тоже потребуется кувшин молока… Приготовь-ка нам лучше его, Бру…

И она промолчала, грустно улыбнувшись, глядя как Милька жадно припал к молоку. И видно было, как любят мальчишку они оба. А я между тем взяла себе на заметку, как сократить это безумное имя — Брукбузельда.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась она.

А Никитари одной рукой обнимал Мильку, а другой переворачивал шкворчавшее мясо на сковороде и приговаривал:

— Вот уже и готово… Еще чуть-чуть… чтоб кровушка запеклась… Милиен, встань-ка, сынок…

Никитари важно пронес сковороду к столу и поставил ее на стол, на что Брукбузельда, бежавшая с подставкой в руках, только ахнула, но возражать не стала. Рассевшись вокруг одного конца стола и вооружившись трехпалыми вилками, некоторое время все сосредоточенно жевали. Мясо было фантастически вкусное и сочное, с хлебом и молоком… Молоко я обычно не пью, но здесь капризы выкаблучивать нечего.

— Надолго вы к нам, Харзиен? — наконец, отложив вилку, спросил Никитари. — Может быть, пусть хоть Милиен поживет пока здесь…

Дьюри молчал. Уставившись в какую-то одному ему известную точку на деревянном столе, он жевал, уже не так жадно, но кивнул головой, и Никитари по-своему перевел этот знак.

— Ну, вот и хорошо! — воскликнул он, — значит, поживете, стало быть, еще немного…

Брукбузельда, улыбнувшись своей славной, доброй улыбкой, погладила важно насаживающего на вилку мясо и опять роняющего кусок в жир Милиена по голове и счастливо вздохнула.

А Харзиен, видимо, решив внести ясность, проговорил:

— Милиен останется, но не надолго, учитель… Все рано или поздно становится известно ошкурцам. Так случилось и с Элизиеном.

Никитари, сложив руки на столе, кивнул, соглашаясь. Его коротко остриженные седые волосы торчали в разные стороны, пучки седых же волос торчали из ушей, небольшие умные глаза сонно и сыто глядели на дьюри. Котяра… Только не мурлычет…

— Ошкурцы всегда пользовались слабостями живых существ… — ответил он, — особенно Ангерат… Только его дьявольский ум и привел ошкурцев к победе над дьюри. Да еще беспечность Вазиминга, прости меня, Харз, но я слишком хорошо знал твоего отца…

Дьюри, пропустив его слова мимо ушей, задумчиво посмотрел на меня. Глаза его словно прощупывали меня, перебирали мои мысли, добираясь до того, что его интересовало.

— Олие… — сказал он так, словно бы пробовал мое имя на вкус, — завтра ты пойдешь со мной…

А это уже интересно…

— Слышала ты когда-нибудь о Серебряной Флейте?

— Серебряная флейта… — проговорила я растерянно, — нет, пожалуй… Ведь вас не интересует флейта, сделанная из серебра? — усмехнулась я, — судя по тому, как прозвучал вопрос, это что-то особенное…