Когда сибер замолчал, Ларс икнул и, вытерев рот ладонью, спросил:

— Откуда ты знаешь эту песню?

— Мне ее пел один старый друг, — ответил Херберт.

— Кто? Как его звали?

Херберт поднял лицо к небу, нахмурил лоб, закатил глаза и зашлепал силиконовыми губами, вспоминая имя. Конечно, он был способен извлечь нужные данные за мизерную долю секунды, но создатели антропоморфных машин старались максимально их очеловечить. Кроме того, любой сибер-друг был запрограммирован перенимать манеры знакомых ему людей. А Херберт в основном общался с употребляющими танатол стариками, которые хорошей памятью не отличались.

— Его звали Димитр, — вспомнил сибер.

— Что? — Ларс даже подпрыгнул. — А фамилия? Ты помнишь его второе имя?

— Асин. Димитр Асин. Он прятал танатол в подушку. Думал, что я об этом не знаю. А я знал.

— Не может быть! Димитр находился в доме отцветания?!

— Он приходил к нам три раза. Жил в доме меньше месяца. И уходил. Это было неправильно. Я говорил ему это. А он все равно уходил.

— У тебя есть его фото?

— Есть. И запись. Он поет эту песню. Один куплет.

— Покажи мне!

Сибер повернулся, подвинулся ближе, аккуратно сместил висящее оружие, чтобы Ларсу был лучше виден грудной стереоэкран, на котором седой старик с необычайно ясными глазами уже затягивал дрожащим трескучим голоском «Эй-хей, моя малышка…».

— Это он… Не могу поверить… Учитель Димитр… — бормотал Ларс, жадно вглядываясь в изображение. — Он же никогда не рассказывал… Вот уж ни за что бы не поверил…

Яр не любил стариков. Их вид внушал ему отвращение, напоминал о неминуемой дряхлости и последующей смерти. Для того их и укрывали в домах отцветания, чтоб они не портили жизнь нормальным людям. Но этот старик был другой. В нем было нечто такое… Что напоминало о Гнате… Какая-то уверенность, твердость…

— Димитр был солдатом, — проговорил Ларе. — Тем самым, с «комплексом защитника». Он мало что рассказывал мне про ту часть своей жизни. Видимо, это ему запрещал Устав.

Экран потерял глубину и померк, но Ларс попросил Херберта повторно проиграть запись, и «эй-хей» зазвучало снова…

Гудящий транспортер нес их в глубины Концерна. Света становилось все больше, строения смыкались тесней, отовсюду несся нарастающий шум, и чувствовалась неприятная вибрация. Яр больше не сомневался — они находятся в промышленной зоне.

Вскоре транспортер ушел под землю. Какое-то время было абсолютно темно, потом впереди замаячило светлое круглое пятно. Оно росло, быстро приближаясь.

— Приготовься, — сказал Ларс.

— К чему? — Яр крепче сжал приклад карабина.

— Вот к этому, — ответил проводник, и они ворвались в залитое голубым светом пространство, где всюду, будто в безумном безмерном соитии, шевелились многорукие сиберы, где со стуком и звоном дергались непонятные механизмы, где скрежетали по металлу огромные острые крючья, а из черных дыр выскальзывали тонкие щупальца, и билось за толстым стеклом пламя, и, брызжа искрами, лилась огненная жидкость, и что-то еще происходило, много чего еще, очень много.

Два человека и сибер-друг мчались сквозь уплотнившееся время, то окунаясь во тьму, то вылетая на свет. Их лица обдавало пекущим жаром и стягивало колючим холодом. Они глохли от шума и слепли от яркого мелькания. Тесные подземные галереи, огромные залы, бескрайние, бездонные пространства — все это было наполнено механической жизнью, непрестанным движением, кипением, буйством. Понять, что происходит в каждом конкретном месте, было невозможно. И все же в чарующем хаосе иногда можно было заметить систему, разгадать сложный порядок — не умом разгадать, а чувством, наитием.

— Я и не знал… — бормотал оглушенный Яр. — Даже не думал…

Можно сколь угодно пытаться представить ту махину, что непрерывным потоком производит и чипсы «Халив», и сорочки «Гайо», и кулинара «Клайм», и весь ассортимент комми, и остальное, прочее. Но нарисованное воображением никогда не сравнится с буйной реальностью. Это вам не протеиновая ферма. Это не цех, где собирают сиберов. Это… Это…

Это организм.

А они были микроскопическими паразитами. Подхваченные током крови, они по ниточке капилляра проникли под кожу. И изнутри увидели, как непрерывно работают, делятся, отмирают миллионы клеток.

Это зрелище могло заворожить кого угодно.

Даже видавшего виды Ларса.

Даже бестолкового сибера.

Что уж говорить о Яре, молодом, ничем не выдающемся горожанине, тридцать восемь лет тому назад родившемся в одном из типовых инкубаторов Оски.

Яр был потрясен.

Лента транспортера вынесла их на поверхность в месте, которое могло бы сойти за обычный городской квартал. Здесь было много искусственного света. Ровные стены высоток делили ночное выбеленное небо на аккуратные ломти. Причудливыми спиралями вились многоярусные эстакады, по которым двигались потоки грузовых мобилей. Лучами разбегались серебристые трубы пневмодоставки. Здесь только одного не было — людей.