— Чем больше я узнаю тебя, ма, тем больше удивляюсь! — воскликнул Биной. — Какая у тебя светлая голова! Для тебя, кажется, не существует преград, ты будто не ходишь, а летаешь. Разве бог дал тебе крылья?

— Да, бог не ставит преград на моем пути, — улыбнулась Анондомойи. — Он сделал все в жизни понятным для меня.

— А у меня вот, — вздохнул Биной, — язык хорошо подвешен, а мысли не всегда за ним поспевают. Ведь сколько я учился, читал, рассуждал, спорил — и теперь вдруг обнаруживаю, что как был, так и остался совершенным глупцом!

В это время вошел Мохим и стал так грубо и оскорбительно расспрашивать Биноя о его отношениях с Лолитой, что тот окончательно растерялся. Большим усилием воли ему удалось взять себя в руки. Едва владея собой, он сидел молча, опустив глаза, пока наконец, обругав всех и вся, Мохим не ушел, заявив на прощание:

— Семейство Пореша-бабу бесстыдно завлекло Биноя в западню и приготовило ему погибель. И Биной по своей глупости попался. Хотел бы я посмотреть, как бы они окрутили Гору! Этот так легко в руки не дастся!

Подавленный упреками, сыпавшимися со всех сторон, Биной сидел в молчаливом отчаянии. Анондомойи внимательно смотрела на него.

— Ты знаешь, что тебе надо делать, Бину? — сказала она вдруг.

Он поднял голову, посмотрел ей в глаза.

— Сходи к Порешу-бабу. Поговори с ним, и тебе станет ясно, как следует поступить.

— А я как раз собиралась к вам! — удивленно воскликнула Шучорита, увидев входящую Анондомойи.

— Как жаль, что я этого не знала, — улыбнулась Анондомойи. — Но почему ты хотела навестить меня, я догадываюсь. Меня привело к тебе то же дело. Лишь только я обо всем узнала, как сразу же поспешила сюда. Мне кажется, нам надо поговорить с тобой.

Шучорита поразилась, услыхав, что Анондомойи уже обо всем знает.

— Я всегда смотрела на Биноя, как на родного сына, — продолжала Анондомойи, и Шучорита внимательно слушала ее. — Ты не поверишь, как часто в душе я благословляла вас, зная, как хорошо ему с вами, как высоко ставит он всех вас! Так неужели же я могла оставаться спокойной, когда на вас обрушились всякие неприятности. Не знаю, в состоянии ли я чем-нибудь помочь вам, но я так разволновалась, что прямо-таки не могла сидеть дома. Скажи мне, дорогая, есть ли вина Биноя в том, что произошло?

— Нет, нет, его вины нет никакой. Виновата во всем Лолита. Биной-бабу и думать не мог, что сестра может явиться на пароход, не сказав никому ни слова. Но, конечно, все сейчас болтают, что они заранее договорились. А Лолита так горда, что не желает ни опровергать этого, ни объяснять истинную причину случившегося.

— Но ведь нужно что-то сделать, — сказала Анондомойи. — С тех пор как до Биноя дошли все эти разговоры, он совершенно лишился покоя. Виновником всех бед он считает себя одного.

Шучорита зарделась и, чуть потупившись, спросила:

— И вы думаете, что Биной-бабу…

— Выслушай меня, дитя мое, — перебила Анондомойи, увидев, что Шучоритой овладела мучительная нерешительность. — Биной сделает для Лолиты все — в этом ты можешь быть совершенно уверена. Я знаю его с малых лет. Если он к кому-нибудь привязывается, то отдает свое сердце без остатка. Поэтому я вечно и была в страхе, как бы он не отдал его тому, кто этого недостоин.

Шучорита облегченно вздохнула.

— Относительно согласия Лолиты вы можете не беспокоиться, — сказала она. — Я хорошо знаю ее сердце. Но разве решится Биной-бабу порвать со своей общиной?

— Думаю, что община сама порвет с ним, — ответила Анондомойи, — и ему нет нужды предпринимать что-либо в этом отношении.

— Но я не понимаю… Вы хотите сказать, что Биной, оставаясь индуистом, может жениться на девушке из брахмаистской семьи?

— Если сам он готов поступить так, я не вижу, почему против этого может возражать ваша община.

— У меня как-то не укладывается в голове, что это возможно, — в замешательстве сказала Шучорита.

— Мне же это кажется проще простого, — ответила Анондомойи. — Вот тебе пример: я не могу соблюдать обычаев, которые приняты в моем доме, по этой причине многие даже называют меня христианкой. Во время каких-нибудь особых церемоний я нарочно держусь в стороне. Тебе может показаться это смешным, дорогая, но я хочу, чтобы ты знала — никто, даже Гора, не пьет в моей комнате воды. Но разве это означает, что дом, в котором я живу, — не мой дом и что община индуистов — не моя община… С этим я согласиться не могу. Я продолжаю оставаться в своем доме, в своей общине, покорно выслушивая все упреки… и, право, это не так уж тяжело. Ну, а если передо мной возникнут непреодолимые препятствия, я пойду по пути, который мне укажет господь. Но до конца дней своих я буду всегда говорить только то, что думаю, и это уж не моя забота, хотят мириться со мной или нет.