Шрифт:
Но Гора не согласился, — он хотел, чтобы во время церемонии пылал жертвенный огонь и читались веды, что было не совсем удобно в центре людной Калькутты. Для этого более подходило уединенное место в лесу или на берегу Ганги. Там при свете священного пламени, под пение ведических гимнов Гора мог взывать к древней Индии, — той, к словам которой прислушивался весь мир, — и, очистившись от грехов и совершив омовение, принять от нее посвящение в новую жизнь. О «моральном воздействии» Гора вовсе не тревожился,
Не зная, как еще удовлетворить свою потребность в гласности, Обинаш прибегнул к помощи прессы. Ничего не сказав Горе, он во всех газетах опубликовал сообщение о предстоящем покаянии. Но и на этом он не успокоился и написал несколько длинных передовиц, в которых подчеркивал, что благородного и непорочного брахмана вроде Горы, конечно, не может коснуться никакая скверна и что он совершает покаяние за всю страну, взяв на себя грехи так низко павшей в наши дни Индии. «Подобно тому как наша погрязшая в прегрешениях страна томится в оковах иноземцев, — писал Обинаш, — Гоурмохон-бабу на себе испытал, что значит быть закованным в кандалы. Он взял на себя муки родины и вызвался искупить покаянием ее грехи. Поэтому вы, братья бенгальцы, и ты, несчастный двухсотпятидесятимиллионный народ Индии…» и так далее.
Прочитав эти словоизлияния, Гора впал в ярость. Но удержать Обинаша было невозможно. Гневные тирады Горы не производили на него никакого впечатления. Сказать правду, Обинаша они даже радовали.
— Наш наставник витает в мире высоких чувств, — говорил он, — и ничего не понимает в делах житейских. Его можно сравнить с небожителем Нарадой, [60] который своей игрой на вине покорил Вишну и заставил его сотворить священную Гангу. Но принудить ее омывать наш бренный мир и оживить прах сыновей Сагары [61] смог лишь живший на земле царь Бхагиратха, а вовсе не жители неба. Это два совершенно разных дела.
60
Нарада — один из великих мудрецов (риши). Нарада изображается старцем с лютней в руках. Предания рассказывают, что искусству пения он обучен Брахмой, творцом вселенной.
61
В одной из древних легенд рассказывается, как царь Бхагиратха с помощью Нарады умолил Брахму (по другим источникам — Вишну) низвести Гангу, протекавшую в небесах, на землю, чтобы оживить своих предков — шестьдесят тысяч сыновей царя Сагары, сожженных мудрецом Кашслой за то, что они ложно обвинили Капилу в похищении жертвенного коня.
Выходки Обинаша приводили Гору в бешенство, но Обинаш лишь посмеивался про себя, и только его почтение к учителю неуклонно росло.
«Обликом наш наставник, — говорил он себе, — настоящий Шива, но душой совершенный ребенок: в мирских делах ничего не смыслит, совершенно непрактичен, моментально вспыхивает и так же быстро отходит».
Стараниями Обинаша вокруг предстоящего посвящения Горы был поднят большой шум, и число людей, которые приходили посмотреть на Гору и поговорить с ним, достигло невероятной цифры. Каждый день приносил ему столько писем, что он не успевал прочитывать их. Всеобщее обсуждение его покаяния умаляло, по мнению Горы, всю торжественность этого обряда и превращало его в заурядное публичное зрелище. Но это был порок века, бороться с которым было трудно.
Последнее время Кришнодоял даже не касался газет, но людская молва проникла и в его убежище; прихлебатели, раздуваясь от гордости, сообщили ему, что его достойный сын Гора готовится торжественно совершить покаяние, и выразили надежду, что юноша пойдет по святым стопам своего отца и со временем станет таким же великим человеком.
Трудно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как Кришнодоял последний раз заходил в комнату Горы. Сегодня, однако, сняв свои шелковые одежды, он надел обыкновенное платье и пошел к сыну, но не застал его.
Слуга доложил Кришнодоялу, что Гора находится в комнате жреца.
— Господи боже мой! Что ему там нужно?
Узнав, что Гора молится, Кришнодоял встревожился еще больше и поспешил в молельню. Там он нашел Гору, который сидел перед алтарем, погруженный в молитву.
— Гора! — позвал Кришнодоял с порога.
Удивленный появлением отца, Гора встал. В своих покоях Кришнодоял установил изваяние собственной божественной покровительницы и молился отдельно от всех. Все семейство поклонялось богу Вишну, но сам он почитал богиню Шакти и уже давно не участвовал в семейных богослужениях.
— Пойди-ка сюда! — позвал он.
Гора вышел из молельни.
— Что все это значит? — воскликнул Кришнодоял. — Что ты там делаешь? Ведь для этого есть специальный брахман, — продолжал он, видя, что Гора молчит. — Все необходимые обряды за всех в доме он регулярно выполняет. Так тебе-то что еще нужно?
— Ничего плохого в этом нет, насколько я понимаю.
— Ничего плохого! Ты так думаешь? А не кажется ли тебе, что нечего вмешиваться не в свое дело, раз у тебя и права на это нет. Это грех! Понимаешь? И грех этот ложится не только на тебя, но и на всех в доме.
— Если говорить об искренности в вопросах веры, — возразил Гора, — то, по всей вероятности, очень немногие имеют право совершать богослужение. Но неужели ты хочешь сказать, что я не имею права делать то, что делает наш жрец Рамхори?
Кришнодоял не сразу нашелся, что ответить.
— Видишь ли, — сказал он после некоторого молчания, — ежедневные обряды и молитвы — это кастовая обязанность Рамхори. Бог снисходительно смотрит на то, что их каста приняла на себя эту обязанность. Если же мы сами за это возьмемся, то нам придется отстранить их, а что будет с общиной? У тебя нет никакой причины отстранять его, и я не вижу, зачем тебе понадобилось входить в его комнату.