– А кто такая тетя Люся? – с радостным любопытством, поскольку обожала новые знакомства, спросила Катерина, дергая поочередно за руку то маму, то Федора. Но им пока было не до нее.

– Почему туда? – настороженно спросила Тоня. – Почему не домой?

– Потому что… потому что…

Он медлил, не зная, а вернее, не решаясь это сказать. Сказать – значит сделать то, чего боишься пуще смерти, осуществленным. Сказать – значит, накликать беду. Но и молчать больше нельзя.

– Потому что ты – дочь своего отца. Потому что те, кто убил его, начали теперь охоту за тобой. Потому что рядом с телами своих жертв они оставляют такие вот карты. Это длится уже 221 год.

Тоня отшатнулась, и Федор грустно улыбнулся:

– Ой, знаю, что ты думаешь. Я хоть и психолог, но сам не псих. И не выдумываю ничего. Это и впрямь на фантастику похоже, но… к сожалению, правда, как ни диковинно звучит. Поверь мне! Я тебе все расскажу, я про это знаю все. Не знаю только, кто этим теперь занимается конкретно. Но этот мужик, который на тебя напал, – он их человек. Как правило, они используют для самой черной работы наемников, местных, – наверняка это такой же наемник. Они могут тебя ждать дома, вот чего я боюсь. Ты пойми, пойми. Если я говорю – боюсь, значит, дело серьезное. Домой тебе сейчас никак нельзя! Поехали к тете Люсе, очень тебя прошу. Поверь же мне!

– Но ты же его прогнал, чего ты сейчас боишься? – спросила Тоня высоким, дрожащим голосом.

– Пули боюсь, – тихо ответил Федор. – Знаешь, как в песенке поется: вот пуля прилетела – и ага… К твоему отцу она так же прилетела. Давай, давай, вон такси. А по дороге постарайся вспомнить: что ты знаешь о родителях отца, о дедах? Какие еще фамилии были в его роду? Все вспоминай, все. От этого, может быть, наша жизнь теперь зависит.

Он не сказал – «твоя». Он не сказал – «ваша, твоя и Катерины». Он сказал – «наша». Так оно и было на самом деле.

Раны, раны… Десять ножевых ран. Жестокость убийц. Я уже не раз возвращался к ней мыслями.

Раны, раны… Изголовье постели Серджио, пропитанное кровью…

Какая-то мысль мелькнула у меня – смутная, расплывчатая. Однако, повинуясь ей, я отправился на Пьяцца дель Фьори, неподалеку от которой жил мой несчастный погибший друг. Я помнил слова, видимо, оброненные на похоронах старухой-консолатриче, что обмывала мертвое тело Серджио. Она обитает в подвале того же дома, где он держал комнаты. Я постучал в ее окно с первыми лучами солнца и поднял старуху с постели.

Она не удивилась моему появлению: ведь consolatrice – это утешительница: женщина, которая зарабатывает себе на жизнь умиротворением чужих горестей. К ней может прийти девушка, брошенная возлюбленным, и юноша, которого покинула невеста. К ней идет отец, потерявший сына, и мать, лишившаяся дочери. Одинокий человек, которому некому высказать тоску, может прийти с ней к господу и получить молчаливое утешение, а может явиться к консолатриче и услышать в ответ целую проповедь, полную насмешек и сочувствия, расхожих истин и непревзойденной житейской мудрости. От консолатриче никто не уйдет в прежнем подавленном состоянии, ибо заработок ее зависит от щедрости того человека, чьи беды она пытается развеять своими утешениями.

Помню, однажды Серджио пригласил меня к себе, но прежде чем войти в ворота, мы добрых полчаса простояли, прижавшись к холодной стене дома, затаив дыхание слушая болтовню консолатриче, которая пыталась осушить слезы, струившиеся из глаз перезрелой красотки. Эта вдовушка содержала молодого любовника, который бросил ее ради свежего цветочка пятнадцати лет от роду, забыв все сделанные ему благодеяния. Как мне показалось, задето было не столько сердце рыдающей синьоры, сколько ее кошелек, ибо юнец счел, что негоже ему явиться к девушке без гроша в кармане, – и ради этого значительно облегчил карман своей благодетельницы. Много чего мы наслушались вместе с Серджио, едва удерживаясь от смеха, однако рыдающая дама успокоилась не прежде, чем консолатриче раскинула колоду потертых карт и с ловкостью нагадала ей в качестве следующего мужа не кого-нибудь, а самого настоящего principe 42 ! Забыть непостоянного красавчика ради principe вдовушка охотно согласилась и, щедро одарив старуху, ушла, нетерпеливо поглядывая по сторонам, словно из-за ближнего угла должна была вывернуться карета с богатым поклонником. Тут уж мы с Серджио не выдержали и разразились дружным хохотом. Старуха сверкнула на нас огненным, недобрым взором, однако не выдержала и заразительно засмеялась вместе с нами – предварительно убедившись, что будущая principessa 43 удалилась уже достаточно далеко и не может ее услышать. С тех пор я не мог удержаться от улыбки при виде ее, а она отвешивала мне любезный поклон, причем как-то раз я услышал, как она небрежно бросила какой-то своей посетительнице: «О, это мой постоянный клиент, русский князь. Я помогла ему излечить сердце от безнадежной страсти к одной прекрасной графине… И его друг, который проживает неподалеку, тоже мой постоянный клиент!»

Именно на эти наши довольно короткие, почти приятельские отношения и рассчитывал я, когда ворвался ни свет ни заря в сырой подвал и задал консолатриче тот вопрос, который мучил меня.

Она ударилась было в слезы, потом стала бормотать какую-то чушь. Сначала я решил, что она выманивает у меня деньги. С презрением швырнул ей несколько монет, однако старуха отшатнулась от них, словно это были деньги прокаженного. Я подумал: а что, если слух о моей «причастности» к подлому убийству дошел и до нее? И впервые ударила догадка: если так, значит, кто-то распространяет этот слух? Возможно, не сама собой родилась у Антонеллы и Теодолинды сия ужасная мысль – возможно, кто-то внушил им ее? Но кто же?!

Но сейчас речь шла не об этом. Я приступил к плачущей консолатриче с новым упорством и новыми деньгами. В конце концов она разговорилась – сперва неохотно, потом… потом безудержно. Видимо, крепко затронула ее гибель молодого красавца, убитого таким жестоким образом, каким был убит Серджио. Сказать, что я был потрясен, выслушав ее, значит, ничего не сказать. И в то же время мне казалось, что о многом я смутно подозревал – нет, чуял это вещим сердцем, возможно, унаследованным мною от моей матери.