— Зовите меня Стью.

— Согласен.

Они пересекли дорогу и обмылись холодной родниковой водой. Стью чувствовал себя счастливым. Встреча именно с этим человеком, именно в это время казалась чем-то непреложно правильным. Ниже по течению ручья Кин плескался в воде, потом потрусил в лес, заливаясь веселым лаем. Стью проследил за ним взглядом и с удивлением подумал, что, возможно, все будет хорошо. Хо-ро-шо.

Стью не очень понравилась икра — ее вкус напоминал холодное из рыбы — но у Бейтмена были еще бастурма, салями, две банки сардин, немного привядших яблок и огромная коробка с сушеным инжиром. «Инжир очень полезен для пищеварения», — заметил Бейтмен. Пищеварение не доставляло Стью никаких хлопот с тех пор, как он выбрался из Стовингтона и пустился в путь, но ему все равно понравился инжир. Да и вообще, ел он с отменным аппетитом.

Во время трапезы Бейтмен поведал Стью, что он был ассистентом профессора социологии в Вудсвиллском колледже. Вудсвилл, как сообщил он, это маленький городок («знаменит» единственным колледжем и четырьмя бензозаправками, сказал он Стью) милях в шести отсюда. Жена Бейтмена умерла десять лет назад. Они были бездетны. Большинство коллег недолюбливали его, и чувство это было взаимным. «Они считали меня безумным, — сказал он. — Некая доля правды в их предположениях не способствовала укреплению наших взаимоотношений». Он воспринял эпидемию супергриппа хладнокровно, потому что теперь у него появилась возможность считать себя вышедшим в отставку и рисовать сколько душе угодно, а он всегда мечтал об этом.

Разделив десерт (торт «Сара Ли») и протягивая Стью его долю на бумажной тарелке, он сказал:

— Я ужасный художник, просто никудышный. Но я сказал себе, что в этом июле нет на земле художника-пейзажиста лучше, чем Глендон Пэкуод Бейтмен, бакалавр гуманитарных наук, магистр гуманитарных наук и изящных искусств. Дешевый трюк эгоиста, зато лично мой.

— А Кин и раньше был вашей собакой?

— Нет — ведь это было бы очень странным совпадением, не так ли? Я думаю, Кин принадлежал кому-то из жителей города. Я видел его пару раз, но так как я не знал его клички, то взял на себя смелость дать ему новое имя. Кажется, он не возражает. Секундочку, Стью.

Бейтмен быстро перебежал дорогу, и Стью услышал, как нош Глена хлюпают по воде. Он сразу же вернулся, штанины его брюк были закатаны по колено. В каждой руке он нес упаковку из шести банок пива.

— Это нужно было пить во время еды. Какой же я рассеянный!

— И после еды это будет как раз кстати, — успокоил его Стью, — Спасибо.

Они открыли банки, Бейтмен поднял свою.

— За нас, Стью. Пусть дни наши проходят в радости и счастье, ум наш будет удовлетворен и не болит поясница.

— Аминь.

Они чокнулись и выпили. Стью подумал, что никогда еще пиво не было таким замечательным на вкус и, возможно, никогда уже не будет.

— А вы не очень-то многословны, — сказал Бейтмен. — Надеюсь, вы не считаете, что я танцую на могиле мира, образно говоря.

— Нет, — ответил Стью.

— Я всегда относился к миру с предубеждением, — продолжал Бейтмен. — И спокойно признаюсь в этом. Мир в последней четверти двадцатого столетия обладал, по крайней мере для меня, всей прелестью восьмидесятилетнего старика, умирающего от рака кишечника. Говорят, обычно эпидемии поражали народы цивилизованного Запада на стыке столетий — многих столетий. С тех пор мы облекаемся в траурные одежды, посыпаем голову пеплом и начинаем стенать: о Иерусалим… или Кливленд, как в данном случае. Танец смерти пронесся по мировой сцене конца пятнадцатого века. Бубонная чума — «черная смерть» — косила человеческие жизни в конце четырнадцатого. Коклюш — в конце семнадцатого и первый известный взрыв инфлюэнцы — в конце девятнадцатого. Мы настолько привыкли к самому понятию — грипп, нам это вообще кажется самой обыкновенной простудой, так что никто, кроме историков, даже не догадывается, что сто лет назад его просто не существовало.

Именно в последние три декады каждого столетия появляются религиозные фанатики, предоставляющие факты и доказательства того, что Армагеддон близок. Конечно, такие типы встречаются во все времена, но именно к концу столетия их ряды, кажется, просто разбухают… и огромное количество людей воспринимают их всерьез. Появляются чудовища. Аттила, Чингисхан, Джек-потрошитель, Лукреция Борджиа, Чарльз Менсон, Ричард Спек и Тед Банда в наше время, если хотите. Ученые, даже более странные, чем я, выдвинули гипотезу о том, что люди западной цивилизации нуждаются в основательной чистке, и обычно это оказывается приуроченным именно к концу столетия, чтобы человечество могло встретить новый век очищенным и полным оптимизма. А в данном случае нам подсунули сверхврага, и если хорошенько подумать, то во всем этом есть глубокий смысл. Мы не просто входим в новое столетие, мы стоим на пороге нового тысячелетия, золотого века. — Бейтмен задумался — И теперь я думаю о том, что действительно танцую на могиле мира. Еще пива?

Стью взял новую банку, размышляя над сказанным.

— Это не конец, — произнес он. — По крайней мере, я так не думаю. Просто… антракт.

— Довольно удачное сравнение. Хорошо сказано. Я вернусь к своей картине, если не возражаете.

— Конечно, нет.

— Вы видели по пути других собак? — спросил Бейтмен, когда Кин, радостно виляя хвостом, появился из-за кустов.

— Нет.

— И я тоже. Вы первый человек, которого я встретил, но Кин, кажется, единственный из своего племени.

— Если он выжил, значит, должны быть и другие.

— Не очень убедительно с точки зрения науки, — добродушно возразил Бейтмен. — Покажите. мне другую собаку — предпочтительно суку, и я приму ваш тезис и поверю, что где-то есть и третья. Но не показывайте мне одну, пытаясь убедить в существовании второй. Так дело не пойдет.

— Я видел коров, — задумчиво произнес Стью.

— Да, коровы и олени. Но лошади все вымерли.

— Знаете, это правда, — согласился Стью. Во время своего путешествия он видел нескольких мертвых лошадей. В некоторых случаях коровы лакомились их вздувшимися тушами. — Но почему именно так?