А затем появился супергрипп и одним махом разрешил все ее проблемы. Родители ее умерли, ее маленький мальчик Пити умер (это было печально, но она оправилась от потери за пару дней), затем умерли родители Уэлдо, а затем и сам Уэлдо отправился на тот свет, и теперь она была абсолютно свободна. Мысль, что и она сама может умереть, никогда не приходила ей в голову, и она, конечно, осталась в живых.

Они жили в огромном, нелепо спланированном доме в центре Мидлтауна. Одной из причин, почему Уэлдо остановил свой выбор именно на этом доме (у Джуди, конечно, не было права голоса), был огромный холодильник, размещавшийся в подвале. Они въехали в дом в сентябре 1988-го, их квартира находилась на третьем этаже, и кому приходилось сносить вниз мясо и гамбургеры? Угадайте с третьей попытки. Первые две не считаются. Уэлдо и Пити умерли дома. К тому времени медицинская помощь оказывалась только большим шишкам, а все морга были битком набиты (да и вообще это были ужасные места, Джуди даже под страхом смерти не приблизилась бы к ним на пушечный выстрел), но электричество еще не отключили. Поэтому она спустила тела вниз и положила в холодильник.

Три дня назад в Мидлтауне, наконец, отключили электричество, но внизу было еще довольно прохладно.

Джуди знала это наверняка, потому что ходила смотреть на мертвые тела три или четыре раза в день. Себя она убеждала, что просто проверяет. Что же еще это могло быть? Ведь не было же это злорадством с ее стороны?

Днем второго июля она, спустившись вниз, забыла подложить резиновый клин под дверь холодильной камеры. Дверь захлопнулась позади нее на защелку. Именно тогда, после двух лет пользования этим холодильником, она впервые заметила, что с внутренней стороны у двери нет ручки. К тому времени внутри было уже слишком тепло, чтобы сразу замерзнуть, но не слишком холодно, чтобы сразу умереть. В конце концов Джуди Хортон умерла в компании своего мужа и сына.

Ричард Хоггинс, молодой чернокожий, всю свою жизнь прожил в Детройте, штат Мичиган. Он был любителем отличного белого порошка, который он называл «хираин», уже больше пяти лет. Во время эпидемии супергриппа он пережил страшнейшую ломку, так как все торговцы и наркоманы, которых он знал, либо умерли, либо покинули город.

В этот яркий летний полдень он сидел на захламленном крыльце, пил теплый ананасовый сок и мечтал о маленькой — крошечной — дозе. Он вспомнил об Али Мак-Фарлейне и о том, что говорили об Али на улицах, как раз перед началом всего этого дерьма. Люди говорили, что Али, третий по значению торговец наркотиками в Детройте, как раз получил огромную партию товара. Значит, всем будет хорошо. Никакого коричневого дерьма. Белоснежный китайский порошок и остальной товар в большом ассортименте.

Ричи не знал наверняка, где Мак-Фарлейн мог хранить такую огромную партию — да и обладание подобной информацией было опасно для жизни, — но ходили упорные слухи, что если бы полиция хорошенько поискала на Гросс-пойнт, в доме, якобы купленном Али для своего дядюшки, то Али исчез бы с лица земли прежде, чем молодая луна набрала бы силу.

Ричи решил прогуляться на Гросс-пойнт. А что еще ему оставалось делать? Он разыскал адрес Эрвина Д. Мак-Фарлейна в телефонном справочнике Детройта и отправился туда. Было уже совсем темно, когда он добрался до Цели, ноги у него ныли от продолжительной ходьбы. Теперь он даже не пытался убеждать себя, что это обычная прогулка; он хотел уколоться, он сгорал от предвкушения кайфа.

Виллу окружал серый каменный забор. Ричи черной тенью перемахнул через него, порезав руки о битое стекло, которым был усыпан край забора. Когда он разбил окно, чтобы влезть внутрь, завыла сигнализация, заставив его броситься прочь от дома, но потом он вспомнил, что в городе не осталось полиции, чтобы ответить на вызов. Он вернулся назад, взвинченный и мокрый от пота.

Электричество не работало, а в этом чертовом доме было больше двадцати комнат. Ему придется ждать до утра, к тому же понадобится не менее трех недель, чтобы хорошенько перерыть все в этом доме. А товар может оказаться вообще в другом месте. Господи! Ричи почувствовал, как волна разочарования и отчаяния охватывает его. Но он, по крайней мере, может поискать хотя бы в самых доступных и очевидных местах.

И он нашел дюжину пластиковых мешочков, набитых белым порошком, в ванной на втором этаже. Они были в смывном бачке, этом старом, как мир, тайнике. Ричи смотрел на мешочки, обмирая от желания, смутно думая о том, что Али, должно быть, хорошенько подмазал всем нужным людям, если позволял себе держать такое добро в туалетном бачке. Для одного человека этого добра хватило бы на добрых шестнадцать столетий.

Он отнес один мешочек в хозяйскую спальню и разорвал его над покрывалом. Руки у него дрожали, когда он готовил себе дозу. Ему даже в голову не пришло подумать, в каких пропорциях нужно развести эту гадость для дураков. Самый крепкий состав, который Ричи когда-либо покупал на улицах, был 12-процентным раствором. Он принес ему настолько глубокий сон, что это, скорее всего, было комой. Тогда Ричи и глазом не успел моргнуть. Просто в ушах зазвенело, и он моментально провалился в черноту.

Он перетянул руку повыше локтя и сделал себе укол. Состав был 96-процентный. Он сразу же попал в кровь, и Ричи свалился на мешочки с героином, пачкая сорочку порошком. Спустя шесть минут он был мертв. Невелика потеря.

Ллойд Хенрейд стоял на коленях. Бессмысленно улыбаясь, он напевал какую-то мелодию. То и дело он забывал, что именно напевает, тогда улыбка сходила с его лица, он начинал всхлипывать, затем забывал, что плачет, и снова принимался напевать. Песня, которую он мурлыкал, называлась «Скачки в Кейптауне». То и дело вместо мелодии или всхлипываний он произносил: «Ду-у-да, ду-у-да». В блоке усиленного режима было очень тихо, если не считать всхлипываний, мурлыканья, случайных «ду-у-да» да тихого царапанья ножки от кровати по полу. Ллойд пытался подвинуть к себе тело Траска, чтобы дотянуться до его ноги. Пожалуйста, официант, принесите мне еще салат из шинкованной капусты и вторую ногу.

Ллойд походил на человека, севшего на строжайшую диету. Тюремная одежда болталась на нем, как спущенные паруса. Последней едой, которую приносили ему в камеру, был завтрак восемь дней назад. Кожа на лице Ллойда истончилась, обтягивая каждый выступ черепа. Ввалившиеся глаза сияли нездоровым блеском. Губы обнажали оскал зубов. На голове были видны плешины — у Ллойда начали выпадать волосы. Он был похож на сумасшедшего.

— Ду-у-да, ду-у-да, — шептал Ллойд, орудуя кроватной ножкой. Когда-то он не знал, зачем калечит себе пальцы, откручивая эту чертову штуку. Когда-то он считал, что знает, что такое настоящий голод. Тот голод был просто разгулявшимся аппетитом по сравнению с тем, что он испытывал теперь.