Свейн же, пришедший из скандинавских поселений в Ирландии, был совершенно другим человеком. Моложе Гутрума, не такой богатый, за ним шло меньше людей, но он, без сомнения, был гораздо лучшим воином, чем Гутрум. А теперь, лишившись кораблей, Свейн стал слабее, но уговорил Одду Младшего дать ему убежище и копил силы, чтобы встретиться с Гутрумом достойно — предстать перед ним не побежденным полководцем, нуждающимся в помощи, но могучим командиром его войска.

«Свейн, — подумал я, — куда опаснее Гутрума, а тут еще Одда Младший льет воду на мельницу врага».

— Завтра, — сказал я, — мы начнем собирать фирд. Таков королевский приказ.

Харальд кивнул. Я не мог видеть его лица в темноте, но чувствовал, что шериф не рад такому приказу. Однако как человек разумный он должен был понимать, что Свейна надо выгнать из графства.

— Я разошлю посланцев, — сказал шериф. — Но Одда может помешать сбору фирда. Он заключил со Свейном соглашение и не захочет, чтобы я нарушил его. Люди послушаются олдермена, а не меня.

— А как насчет его отца? — спросил я. — Послушаются ли люди его?

— Послушаются, — кивнул Харальд, — но его отец тяжело болен. Это чудо, что он вообще жив.

— Может, он жив потому, что с ним нянчится моя жена?

— Да, — ответил Харальд и замолчал. Теперь я чувствовал в его поведении нечто странное, и это меня встревожило. Шериф явно чего-то недоговаривал. — Твоя жена хорошо о нем заботится, — закончил он неловко.

— Одда Старший — ее крестный отец.

— Да.

— Я рад снова видеть Милдрид, — сказал я, не потому что это было правдой, а потому что это следовало сказать. — И рад, что смогу увидеть своего сына, — добавил я более искренне.

— Твоего сына, — ровным голосом произнес шериф.

— Он же здесь, верно?

— Верно.

Харальд вздрогнул. Он отвернулся, чтобы посмотреть на луну, и я уж думал, что он ничего больше не скажет, но потом собрался с духом и снова посмотрел на меня:

— Твой сын, лорд Утред, на кладбище.

У меня ушло несколько биений сердца на то, чтобы понять смысл сказанного, а поняв, я почувствовал сперва только безмерное удивление и прикоснулся к своему амулету-молоту.

— На кладбище?

— Вообще-то не мне следовало бы рассказывать тебе об этом.

— Говори! — воскликнул я, и мой голос стал похож на рычание Стеапы.

Харальд уставился на окропленную лунным светом реку, серебристо-белую под черными деревьями.

— Твой сын мертв, — сказал он. — Малыш подавился и умер.

— Подавился? Чем?

— Галькой, — сказал Харальд. — Маленькие дети тащат в рот все подряд. Должно быть, он подобрал гальку и проглотил ее.

— Гальку? — переспросил я. — И никто этого не заметил?

— С ним была женщина, но… — Голос Харальда замер. — Она пыталась его спасти, но ничего не смогла сделать. Бедняжка умер.

— В день святого Винсента, — сказал я.

— Ты знал?

— Нет, — ответил я. — Не знал.

А ведь именно в день святого Винсента Исеулт протащила маленького Эдуарда, сына короля Альфреда, через земляной тоннель. Помните, как она сказала, что в это самое время где-то должен был умереть ребенок, чтобы наследник короля-изгнанника мог жить. И вот, оказывается, умер мой сын. Утред Младший, которого я едва знал. Эдуарду стало легко дышать, а мой Утред дергался, извивался, боролся за каждый вдох — и умер.

— Поверь, мне очень жаль, — сказал Харальд. — Не я должен был рассказать тебе об этом, но тебе нужно было узнать обо всем перед тем, как ты снова увидишься с Милдрит.

— Она меня ненавидит, — произнес я тусклым голосом.

— Да, ненавидит. Это правда. — Он помолчал. — Я думал, бедняжка сойдет с ума от горя, но Господь ее уберег. Она говорила, что хотела бы…

— Хотела бы чего?

— Присоединиться к сестрам в Кридиантоне. Когда уйдут датчане. Там есть маленький монастырь.

Мне было плевать, что сделает Милдрит.

— И мой сын похоронен здесь?

— Под тисовым деревом. — Харальд повернулся и показал. — Рядом с церковью.

«Я оставлю его лежать там, — подумал я. — Пусть лежит в своей маленькой могиле в ожидании хаоса конца мира».

— Завтра мы соберем фирд, — решительно сказал я. Потому что нам предстояло спасти королевство.

Священников призвали в дом Харальда, и они написали приказ о сборе фирда. Большинство танов не умели читать, да и многие из их священников, вероятно, с трудом могли разобрать несколько слов, но посланцы расскажут, о чем говорится в пергаментах. Таны вооружат своих людей и приведут в Окмундтон. Восковая печать на пергаментах придавала им весомость, печать изображала оленя — знак Одды Старшего.