— Надо бы и моего пса сюда привезти, показать ему Ладогу. Скучно ему в Германии. В этом Эф Эр Гэ. А у меня в фирме и белки служат. Первой испытательницей грибов была белка отсюда, местная. Снежком ее назвал. Классически рыжая такая, с белоснежной грудкой, лапки сложит и как будто комок снега прижимает. Я и фирму в честь нее "Белочка" назвал. Никто там на Западе выговорить не может. Сейчас уже две другие испытательницы, Вилли и Тилли. Привередливые, плохой гриб в рот не возьмут, даже не прикоснуться. Толстые стали, зажрались. Надо новых искать, только мне лишь из дикой природы годятся, чтоб гриб хорошо знали… И жена тоже толстая стала, — помолчав, добавил Грибоедов, — скоро в двери перестанет пролезать. А что еще в Германии делать? Жрать да телевизор смотреть, их, дурацкий.

— У меня, у меня!.. Три ларька на рынке, — проворчал Венька. — Грабите Ладогу. Все к себе гребете. Я всю жизнь с Ладоги кормился, но разбогатеть с нее никогда не хотел, и в голове не было. У нас и рыба к жадным не идет. Не ловится. Злоупотребляете Ладогой, — Старик несколько раз повторил это слово, будто оно ему понравилось. — Злоупотребляете.

— Хватит злопыхать, Венька, — сказал Грибоедов. — Ist unklug. Так сказали бы в Германии.

Опять сев за стол и погасив сигару о стоящий перед ним ананас, Грибоедов смотрел в темноту за открытой дверью и будто вдыхал воздух оттуда.

— Весь год жду, когда сюда выберусь, — заговорил он. — После Германии — будто праздник. На свете счастья нет, а есть покой и воля… Не помню, где и от кого слышал. Может, во сне. В последнее время во снах часто приходят кто-то непонятные. Что-то говорят, даже ругают меня…

— От Пушкина слышал, — заметил Артур.

— Ну да, — сразу согласился Грибоедов. — Пушкин был человек молодой и не знал, что за покой и волю тоже надо платить.

— Еще есть такие слова — счастливой жизни нет, есть только счастливые дни, — добавил Артур. — Это Терье.

— Слов навыучивали и выебываются, — пробурчал Венька. Опять был недоволен непонятным для деревенского уроженца желанием усложнить жизнь, наполнить его чем-то странным и нелепым. Театром, балетом, поэзией.

— В Германии удивляются чудачеству русских, которые любят собирать грибы, — продолжил Грибоедов. — Немцы друг другу эти грибы только за деньги собирать разрешают, а потом они собранное выбрасывают. На опушке, когда из леса выходят.

— Дурной народ, — заметил Венька, мрачно глядя в свой пустой, расписанный под хохлому стаканчик.

— Ну, давайте выпьем, наконец, — предложил Грибоедов. — За наше свободное грибное дело.

Он проглотил какую-то таблетку:

— Завтра остальные рефрижераторы придут и пойдем караваном по деревням вокруг Ладоги. Гриб принимать. Хорошо бы вместо машин какой-нибудь рыбный траулер приобресть и на нем сюда кататься. Льдом его набить, да еще с холодильной установкой хорошей. А еще лучше, конечно, плавбазу. Можно и китобойную, чтоб на ходу гриб перерабатывать. Глядишь, тогда меньше возни с вашей таможней будет. Сэкономлю здоровье, а то достали там. Жаднеют ваши чиновники, сильно жаднеют.

Грибоедов задумался. Смотрел как будто внутрь себя, видел свою будущую грибную плавбазу.

— Тебя бы, Венька, не взял, — добавил он. — Пьющих брать не буду.

— А нет моряков непьющих, — Старик мелко, передними зубами, жевал крошево из снетка, доставая его ложкой прямо из стеклянной банки. — Непьющие тебе наработают. Этот старый моряк… — Он ткнул себя пальцем в костлявую грудь. — Этот старый моряк всякое повидал. Я на сейнере ходил в северных морях, пока колхоз был. И не последним там человеком. Такие уркаганы каленые под моей командой были. В рыбфлоте все от тралмастера зависит, и еще как. Все дело на нем…

За дверью в темноте послышался лай Нюрки.

— На камыши лает. Нерпу увидела? — не то догадался, не то как-то разглядел Грибоедов.

— Вряд ли, — возразил Венька. — Сейчас к лету нерпа к северному берегу должна уйти, — Снял свою солдатскую шапку и вытер ей лицо. — Вот бы люди такими же, как зверье, стали. Чтобы на добро добром отвечать, и только на зло — злом. Путано у людей, несправедливо. Бывает, только с ней, Нюркой, и разговариваю. Больше не с кем. Совсем, как человек, она, только выпить с ней нельзя.

Венька достал портсигар. Точно такой же, как у наркомана Герыча, только анодированное покрытие на нем сохранилось лучше. Закурил "Беломор".

— Был у меня дедов наган, — заговорил снова. — Еще с Гражданской сохранился, с Юденича. Как-то совсем невмоготу эта жизнь стала. Хотел застрелиться. Поднес этот шпалер к виску, а нажать не могу. Не могу и все — будто судорогой палец свело. А Нюрка во дворе воет и воет. Тогда вышел, обнял ее за шею. Хоронишь меня, хоронишь, говорю… Только тогда понял, что не один на свете, а собака — не второстепенное какое-то существо. Вот если помрет Нюрка, тогда точно вздернусь, обещаю. Из-за нее только живу, чтобы ее не огорчать.