– Я не вижу оснований для удовлетворения прошения защиты.

– Советник? – Судья снимает очки, обращаясь к Мореллу.

– Ваша честь, – начинает адвокат, – если прокуратура желает предъявить моему подзащитному обвинение в противоправных деяниях, тем более в изготовлении запрещенных наркотических веществ, она должна точно и правильно идентифицировать, – Морелл подчеркивает слова «точно и правильно идентифицировать», – то запрещенное вещество, в производстве которого мой подзащитный обвиняется, и подняться при этом над уровнем городского сленга или уличного жаргона.

Прокурор начинает что-то говорить, но Морелл обрывает его, потрясая каким-то листком:

– Если вы укажете мне протокол судебного решения, которым гражданина признают виновным в хранении «травки», «косячка» или «колеса», я сниму свои возражения.

По залу прокатывается волна смеха. Весело всем, кроме меня.

– Ваша честь, – говорит обвинитель. Морелл пытается снова прервать его, но на этот раз судья останавливает моего защитника. – Присутствие данного наркотика общеизвестно, как и то, что он относительно недавно поступил на черный рынок. Это новое вещество, аналога которого фармацевтическая промышленность не производит. – Морелл опять пытается вмешаться, но теперь прокурор не дает ему такой возможности. – Разговоры о том, что данное вещество поступило от легального производителя есть чистой воды спекуляция. Независимо от того, откуда взялся данный наркотик, факт остается фактом – все имеющиеся улики указывают на то, что он является продуктом черного рынка. И штат не располагает для его идентификации иными названиями, кроме тех, под которыми он известен на улице. – Обвинитель предъявляет листок, кажущийся на первый взгляд идентичным тому, которым потрясал Морелл. – Скин, – читает он и, водрузив на нос очки, продолжает монотонное перечисление, – крэдл, дерма, Д…

Мореллу все же удается воспользоваться паузой.

– Обвинение использует женское имя, ваша честь. – Зал оценивает выпад по достоинству. – Они даже не приступили к идентификации вещества, а потому мы имеем все основания заявить, что прокуратура не готова предъявить обвинение в изготовлении запрещенного препарата. Невозможно квалифицировать как запрещенный наркотик то, что еще не идентифицировано. Я не допущу, чтобы моего подзащитного обвинили в изготовлении лабораторным путем «Пегги Сью».

Смех перерастает в хохот. Судья стучит молоточком, призывая к тишине, и предлагает представителям сторон подойти к era столу.

Консультация затягивается на несколько минут и сопровождается выразительными жестами. В животе у меня свинцовый шар. Возвратившись, Морелл шепотом сообщает, что судья намерен объявить перерыв до следующего дня.

– Вы об этом что-нибудь знаете? – спрашивает он.

– О чем?

– Об этих названиях. Наверное, сейчас модно давать таким вещам женские имена.

– Звучит знакомо, но вы ведь в курсе, что у меня с памятью.

– В курсе. И по крайней мере мы оба знаем, что означает Дезире.

Я уже не слушаю. Свинцовый шар падает с предельной скоростью, увлекая меня за собой, и я хватаюсь за крышку стола, чтобы не провалиться в черную дыру под ковром зала заседаний.

– Дела не так плохи, – продолжает Морелл. – Они собрали гору вещественных доказательств, но вся эта куча легко рассыпается. Будем отщипывать от нее понемногу. – Новости действительно хорошие. Мне светит пожизненное за изготовление наркотиков, а назначенный судом адвокат излучает оптимизм. Только вот я никакого облегчения не ощущаю. – Расслабьтесь, Эрик. Помните, это еще не суд, а предварительное слушание. Смотрите на жизнь веселей и не впадайте в уныние.

К тому времени как я добираюсь до театра, рубашка уже промокла от пота, а голова воет от боли. Суд прервал заседание в четыре пополудни, и я впервые вижу так много солнца. Смутно помню, что видел его не меньше и до пожара, но на память полагаться нельзя. Стеклянная Стриптизерша скорее всего уже ушла, но мысль о возвращении в отель вызывает острое отвращение. Кайф давно прошел, и воспоминания меня больше не прельщают – уж больно они неприятны.

Захожу в кабинку номер четыре с пригоршней жетонов. На этот раз я не спрашивал Дезире, и Контролер, ничего не предлагая, молча отсыпал мне полагающуюся без налога порцию. Задвигаю засов без былой брезгливости, нащупывая в темноте монетоприемник и опускаю несколько медяков. Стеклянное лезвие гильотины поднимается, и я узнаю задницу стриптизерши. Она смотрит в сторону, развлекая кого-то, кто сидит у противоположного окошечка розовой комнаты. Стучу по стеклу раз, потом другой, уже настойчивее. Она не слышит. Заслонка начинает опускаться, и я бью по ней кулаком. Она быстро оборачивается и хмуро смотрит на мое окошко, как будто забыла приветливость в шкафчике или оставила в морозильнике.

– Извините. – Мне нужно, чтобы она услышала, но и кричать не хочется. Вытаскиваю три двадцатки, сую в прорезь. – Не беспокойтесь, я себя контролирую. И я не хотел вас напугать.

– Вы меня и не напугали. – Берет деньги и засовывает в трусики. – Станцевать?

– Не надо.

– Хорошо. – Отходит. Я снова стучу.

– Подождите, можно вас на минутку.

– У меня клиенты. Хотите поговорить, найдите номер в газете и позвоните.

– Я же только что дал вам шестьдесят долларов.

Она закатывает глаза, поворачивается и приседает, чтобы разговаривать со мной через окошко.

– Начинайте.

– Вы узнаете меня?

– Вы тот парень, которому не терпится. Мозоль еще не натерли?

– Да. То есть нет. Не совсем. Вы, наверно, спутали меня с кем-то.

– Шучу. – Она еще не разделась, но вся ее одежда может легко поместиться на ладони. Достает сигарету, закуривает. Получается ловко – и сигарета, и зажигалка словно возникают из воздуха.