Он добрался до опушки и скорчился за кустом. Энн подошла сзади и прижалась к его спине.

– Пошли, – просвистела она ему на ухо.

Он покачал головой, глядя на женщин, на их колышущиеся груди и густые волосы меж ног. Они смеялись, очевидно, довольные друг другом, и его желание усилилось.

Танец становился все быстрее, все безумнее и неистовее. Тим не уловил момент, когда их движения из свободных и раскованных превратились в исступленные. Он понимал, что женщины сейчас не просто танцуют, не просто веселятся. В их действиях была какая-то свирепость, от них веяло опасностью. Они казались одержимыми маньячками, и он испугался. Его возбуждение пропало, он захотел вернуться к машине, чтобы уехать домой.

Теперь смех был слышен не только впереди, но и сзади. Он повернул голову и увидел танцующую голую женщину как раз на той полянке, где он собирался расстелить одеяло.

– Пошли скорее отсюда, – прошептала Энн.

Он замотал головой. Женщины окружили их, и возвратиться к машине теперь уже не было возможности.

Но разве он должен опасаться, что его увидят?

Тим не знал. Он дрожал от страха и жалел, что не послушал Энн и не ушел, когда они услышали шорохи.

Его схватили сзади.

Он попытался вскрикнуть, но чья-то рука зажала ему рот. Грязная рука, пахнущая вином и женскими выделениями. Он попробовал выскользнуть и ударить, но тот, кто его держал, был крепче и держал плотно. Он повернул голову налево, насколько можно, и увидел, что одна из женщин тянет Энн на поляну. А две другие следом потащили и его.

Из того положения, в каком его волокли, он мог видеть некоторое время только землю и грязные босые ноги. Затем его швырнули на землю. Маленькая веточка поранила бок. Он вскрикнул от боли и услышал свой голос. Больше рот ему не зажимали. Он заорал настолько громко, насколько мог.

– На помощь! – звал он вначале, а затем эти слова превратились просто в бессвязный вопль.

Энн закричала тоже, и женщины, державшие ее за руки и за ноги, повернули его лицом к ней.

Смеясь, они сорвали с нее одежду, а сами стали пить из горлышка красное вино. У каждой в руке было по бутылке, по подбородкам и дальше, по груди, ручейками стекала густая жидкость, похожая на кровь.

– Что, черт возьми, происходит?

Теперь он не просто боялся, он был в панике, потому что вдруг со всей очевидностью понял: ни он, ни Энн никогда отсюда не выберутся – им предстоит здесь умереть.

Женщина, которую они увидели первой, та, что танцевала, закончила с вином. С бутылкой в руке она повалила Энн навзничь и оседлала ее, повернувшись спиной к лицу.

– Нет, – закричала Энн, и в ее голосе был настоящий ужас. – Нет!..

Вскоре вопли прекратились, потому что женщина взгромоздилась на лицо девушки и начала исступленно совать тонкий конец бутылки ей между ног, туда и обратно, туда и обратно, всаживая со всей силой, какая только была у нее в руках, пока стекло не окрасилось кровью.

– Энн! – завопил Тим, но остальные женщины уже были на нем, срывали одежду, дергали за волосы. Он опрокинулся. Чей-то палец нашел его глаз, нажал и надавил со страшной силой. Его тело начали рвать зубами, затрещали кости, запахло свежим мясом. В его задний проход засовывали пальцы, что-то тащили оттуда, выдергивали, растягивали, вырывали. Его вопли становились нечленораздельными и все слабели и слабели. Воздух наполнился тяжелым запахом секса и вина.

И они растерзали его на части.

Уже было поздно, много позднее, чем Пенелопа обычно ложилась в постель, но заснуть она не могла. Девушка всегда была чувствительна к настроению окружающих, может быть, даже слишком чувствительна, а атмосфера в доме, когда она приехала, была напряженной. Ее матери ссорились редко, а при ней никогда. У них иногда случались разногласия, но обычно они разрешали их довольно тонко, в виде небольших отклонений в заведенном ритуале, намеренном отступлении от принятого этикета. Несомненно, они считали, что, скрывая от нее свои проблемы, предохраняют ее от всего плохого, но эти тайные конфликты только обостряли ее восприятие, делали ее более восприимчивой к малейшим изменениям настроения в доме.

Теперешний конфликт был значительным.

Обычно в дискуссию вступали две или три матери, остальные, как только могли, старались их умиротворить, действуя как арбитры, создавая ширму для Пенелопы. Но сегодня вечером, когда она прибыла домой, они были необычно молчаливы и столь же необычно грустны. Все, кроме матери Марго, которая по какой-то странной причине отсутствовала. Мать Фелиция задала Пенелопе, когда та вошла в гостиную, несколько обычных вопросов, но было ясно, что ответы ее даже не интересуют а остальные матери сидели и красноречиво молчали, ожидая, чтобы она ушла и они могли продолжить свой разговор.