Шрифт:
Будто страдал ломотой всех суставов.
Разглядывал, как замурованный, ногу дерущий штиблет Никанор, положив на колено, метал в нос его:
— Я и сам был народником: резал лягушек… И в Пензе…
— Да, — слышал: что в Пензе-то… в Пензе…
— Дубинушку пел, — так-чч-то: Маркс — про одно; «мы» с Иванчиным-Писаревым — про другое, — так что!
«Вззз» —
— сугробы разматывались, как клубки у забора; и снова наматывались, как клубки: у забора,
И Тителев в бразилианскую бороду глаз уронил: и забрысил ресницами, точно слепой.
— Неотвязчив, как гвоздь в сапоге!
И в сукно сизо-серое аолотецм он тюбетейки на серые руки упал: не лицо, — тюбетейка глядела в лицо Никанора, как масочка.
А Никанор — наседал: кто же лучше-то? «Тителев» с Марксом, «Коробкин» с Лавровым?
— Я думаю, — чч-то: оба лучше!
И так посмотрел из-за стекол очковых, как будто открытие это Америки испепеляло: чорт с ведьмой! А разве его, Никанорова, жизнь не есть форменная революция быта — так что? Задопятова, брата, Ивана, — обфыркал; Ермолову У Стороженок (лет двадцать назад) едкой критикой встретил? Он, он «им» покажет!
Не Тителеву — тюбетейке, лежавшей на серых руках: видимо, Тителев спал; тюбетейка слетела: глядела открытая лысинка и закрывала под черепом — лабораторию взрывов.
Решил Никанор очень твердо, что после открытия люка, в который проваливаются «они» и в который Иван, брат, еще, чего доброго, свалится, — так — чч-то: противиться будет тому, чтобы брат — переехал.
А кто-то в окошко царапался: там — тень тулупа.
Терентий же Тителев — значит, не спал, — вдруг квадратной спиною взлетел, вырезаясь из синего кресла, как серенький зайчик; глазами, как шилом, хватил:
— Сила — сила!
Защелкало: свистнуло; с дворика на перламутрово-снежном коне пролетел в переулок невидимый воздух.
И — резкий звонок.
И — ввалились рабочие с грохотом, с кашлем; в переднюю: Тителев мячиком — к ним; разлетаясь рукою, прощелкавшей в мраке передней:
— Здорово, товарищ Жерозов, здорово, Трещец: ну, — и как? Боевая дружина?
— Как видно, — басило.
— Запомните: синяя тряпка — валите; а желтая тряпка — ни-ни!
— Есть, — басило.
— Товарищ Торборзов?
— На улице: у ледника стражу держит.
— Так вы позовите…
Ушли.
Химияклич
— Ребята славнецкие: с ними легко; дай упор, — мы вселенную с оси свернем, — дроботнули два пальца.
— Упор этот дан!
Припечатал к столу кулаком:
— Мировою войной… Погодите, что будет; что есть уже!
Бросило в дрожь пред безумием этого лысенького господинчика; и Никанор посмотрел на него, будто полинезиец трепещущий на фетиша; так бы вот и орнуть на него:
— Куда? Стойте! Себя, свою партию, класс, да и нас — Серафиму Сергеевну, брата, Ивана, — свергаете в бездну!
А тот лишь стальными глазами блеснул:
— Независимого положения — нет: быть не может; эго: либо с нами, — вполне-с; либо — против: с мерзавцами; там — диктатура и здесь диктатура.
Впёр руки в карманы; и сдвигом морщины решение брата, Ивана, оставить в лечебнице — стер в порошок.
— Будет поздно!
Запырскало: снежный, сквозной, извизжался отряд кавалерии, снегом пропырснувшей на переулочек.
— Я — подставное лицо; — подбирал свои вырезки Тителев в дикую пятнами папку, — сигайте с Иванчиным-Писаревым, точно с торбою расписанной — по деревням: лыком шить по парче… Только… —
— пальцем настукивал. —
— Брат с поручителем встретится, — палец он выбросил в пол, — у меня-с!
И — товарищ Торборзов вошел; сталь — не мускулы; серый гранит — не лицо; Никанор его сразу узнал: тот рабочий, который на дворике Психопержицкой прислушивался, как ругали их; значит — подосланный… — «нашими», чуть не сказал он себе!
— Коли ночью сегодня, товарищ Торборзов, — оскалился Тителев, — что, то — ракетою дерну вам: с крыши… Валите тогда через Психопержицкую: в сломины; сталелитейщикам роздано?
— Роздано: в двадцать минут душ пятнадцать при бомбах слетится…
— Не думаю, чтобы сегодня, а все же: чуть что, — так? Торборзов, — как не было.
Тителев, локти расставив, схватись за подмышки, откинулся, переблеснул тюбетейкой; и, выставив красный жилетец, зевнул в дико-сизые стены, оглядывая Никанора, решавшего смутный вопрос, все недели тревоживший: