Она громко закричала, когда Билл сорвал легкое хлопчатобумажное платье с ее тела, но он прикрыл ей рот своей огромной, потной рукой и прорычал:

– Никому об этом, слышишь? Иначе я скажу твоей маме, что ты соблазняла старого Билла.

Канда перестала кричать. Поблизости не было никого, чтобы защитить ее от грубых, бесцеремонных рук, которые щипали и колотили ее юное тело, никого, кто бы остановил страшную боль от вторжения Билла, когда он прорывался внутрь ее, ругаясь, когда не мог этого сделать, издавая урчание и стоны, когда проникал все жестче и глубже, пока Канда не почувствовала, что ее разорвали пополам. Она смотрела на трещины в потолке и клялась, что никогда не простит Богу это ужасное предательство.

Когда Билл закончил свое дело, он заговорщицки подмигнул Канде, словно они стали партнерами по их общему секрету:

– Не забывай, что я тебе сейчас сказал… Лучше не говори ничего своей маме, слышишь? Разобьешь ей сердце, может, даже убьешь, ведь она такая слабая…

Эта улыбочка и слова сказали Канде, что она никогда не будет больше тут в безопасности, пока мама будет терпеть Билла в своем доме. Одиночество, которое она пережила в тот день, когда мама заболела, показалось теперь ей единственной реальной вещью.

В тот вечер она пошла вместе с Чарлиной к старой миссис Бейкер и спросила, не могут ли они пожить у нее, пока мама не вернется домой. Старушка согласилась и не стала задавать вопросов, словно уже понимала, какие страшные вещи могут с тобой случиться, если ты бедна, у тебя черная кожа и ты женщина.

Как-то раз она налетела на Билла в коридоре, но он просто ухмыльнулся и махнул рукой, словно знал, что она никуда не денется, что он получит все, что нужно.

Когда мама вернулась домой, у Канды не оставалось иного выбора, как вернуться к себе. Она отчаянно старалась не оставаться с Биллом наедине, но он неизменно находил ее, использовал ее тело и угрозами напоминал о молчании – пока наконец она не купила у одного из мальчишек на улице нож с выкидным лезвием. И когда в следующий раз Билл овладел ею, она сделала вид, что покорилась, а когда он все закончил, резанула его по лицу.

– Если ты еще раз до меня дотронешься, я тебя убью, – заявила она, и он, должно быть, понял, что она не шутит, по ненависти, сверкнувшей в ее глазах. И через несколько дней он исчез и больше у них не появлялся.

Канда бросила хор, потому что теперь не могла выводить «аллилуйя». Она начала прогуливать школьные занятия, чтобы больше заниматься пением, умоляла Ли слушать ее и говорить, когда у нее получается, а когда нет, игнорируя озабоченность в глазах матери, когда та видела ее карточку посещаемости со множеством пропусков занятий без уважительных причин! и низкими баллами успеваемости.

Вместе с Лонеттой и Сондрой она упрашивала Ли помочь «Уандерс» взять старт.

– Ты ведь наверняка знаешь кого-нибудь, кто может нам помочь и дать работу, Ли, – умоляла Канда. – Просто помоги нам один раз, и мы больше не будем тебя беспокоить. Пожалуйста…

– Что-то мне в это не верится, – насмехался над ними Ли. Но в конце концов он согласился устроить им встречу с Барнетом Хокинсом, агентом, который нанимал некоторых актеров, выступавших в клубе «Цилиндр». Барнет взял их на один уик-энд, с платой в двадцать долларов за ночь, но обещал, что работы у них станет больше, если они сумеют понравиться завсегдатаям клуба.

Как только они занялись аранжировкой, Канда налетела на Мейлин.

– Соло пою я, – заявила она. – А если тебя это не устраивает, я уйду, – и ты тогда тоже поцелуешь эту работу прощальным поцелуем. – Уперев руки в бока, она ждала ответа Мейлин. Конечно, уйти Канда никуда бы не ушла, но и делить соло с кем-то она не собиралась, и уж меньше всего с Мейлин. А если ей придется стать жесткой и подлой, чтобы пробиться, что из того?

– Это грязный трюк, Канда Лайонс, – ответила Мейлин. – Это поистине грязный трюк, который ты проделываешь со своими подругами.

– Это не трюк, – ответила Канда, понимая, что она выиграла. – Я просто делаю моим друзьям одолжение… А ты просто жди и смотри.

Канда распустила косы, и волосы легли ей на плечи, сияющие и пышные. Она украла часы и цепочку жемчуга из «Маршал Филдс» и предложила их Барнету в качестве платы за свой первый профессиональный костюм – аквамариновый атласный, облегающий, отделанный шифоном и блестками такого же цвета.

Мама впервые в жизни устроила адский скандал, когда увидела свою маленькую девочку в таком платье, причем те места, где должна быть грудь, были набиты смятой бумагой, на лице густой грим, губы накрашены ярко-красной помадой, а на глазах фальшивые ресницы. Но Канда держалась за свое. Обиженная, как ей показалось, маминым лицемерием, Канда заявила, что лучше уж она будет выглядеть как размалеванная проститутка, чем будет жить как нищая.

Хоть она и не могла прочесть ни одной музыкальной ноты, Канда пела про утраченную невинность, про сердечную боль чистым и ясным голосом, чувства ее были настоящими и неподдельными, и публика, казалось, почувствовала это. И это стало самой главной платой для Канды, гораздо большей, чем те двадцать долларов наличными, что получили «Уандерс», – внимание и аплодисменты, свист и одобрительные крики, которые обрушились на нее, проникая сквозь завесу из яркого света подмостков.

«Уандерс» выступали в клубе «Цилиндр» пятнадцать недель. Барнет не пропускал буквально ни одного концерта, хлопал и ликовал, особенно интересуясь Мейлин. А когда шоу заканчивалось, он отвозил девочек домой в своем «олдсмобиле» с откидным верхом, а затем вез Мейлин в шикарный ресторан на поздний ужин. Канда не ревновала; черт побери, сказала она Мейлин, если Барнет действительно неравнодушен к ней, пусть он прибавит им гонорары.