Он начал разделять удовольствие, которое Доротея получала от ощущения своей власти над другими.

Однако даже самая юная шлюха, оставшаяся ведьмой после Первой ночи, находилась под защитой согласно правилам дома. Он не обладал, в отличие от своей матери, абсолютной властью над той, кого укладывал в постель.

Поэтому Картан начал искать удовольствий в других местах и нашел, совершенно случайно, именно то, о чем мечтал.

Картан с друзьями отправились на один из постоялых дворов, чтобы выпить, поиграть, излить семя. Они все происходили из лучших семейств, которым простой владелец гостиницы не осмелился бы перечить. Остальные решили повеселиться с молодыми женщинами, подававшими эль и блюда к ужину, и уединились с ними в небольшой частной столовой — такие были на каждом приличном постоялом дворе для важных гостей. Но Картана заинтриговала юная дочь хозяина. Она только-только начала расцветать, превращаясь в женщину, обладала лишь намеком на будущие пышные изгибы. Когда он потащил девчонку к двери, ведущей в отдельную комнату, хозяин последовал за ним, что-то гневно крича. Картан поднял руку и послал волну силы через кольцо с Камнем. Удар был так силен, что мужчина потерял сознание. Тогда Картан втащил девочку в комнату и запер дверь.

Ее дрожь и неподдельный, парализующий страх оказались восхитительными. Девчонка еще не обладала резким мускусным ароматом женщины, от нее не исходила аура силы, как от всех ведьм, сохранивших свои способности. Картан наслаждался ее болью, тонул в ней и был поражен опьяняющим удовольствием, которое волной нахлынуло на него, когда он заставил свою жертву опуститься глубже внутренней сети и тем самым сломал ее.

Наконец выйдя из этой комнаты, впервые за много лет чувствуя, что сам управляет своей жизнью, Картан бросил на стол несколько золотых марок, собрал друзей и исчез.

Это было начало.

Доротея никогда не высказывала неудовольствия его образом жизни, если сын удовлетворял ее в постели, возвращаясь ко двору, и не портил ведьм, которых она успела отобрать себе в прислужницы. Две сотни лет Картан наслаждался жизнью, играя с юными девочками Крови, не принадлежащими к благородным семьям. Иногда он оставлял девчонку у себя и мучил ее несколько недель или даже месяцев, вскармливая ее страх, играя и терзая ее, становясь все более извращенным в своих желаниях, прежде чем наконец оплодотворить ее. Очень часто даже сломленная ведьма оказывалась способной на спонтанное прерывание беременности и предпочитала решиться на этот шаг, нежели выносить ребенка от человека, которого ненавидела. Даже несмотря на то, что после этого оставалась бесплодной. Иногда, если девица сохраняла рассудок и по-прежнему могла позабавить его, он находил Целительницу, обезумевшую от голода или трудностей, и заставлял ее приготовить очищающее зелье. По большей части, Картан просто выбрасывал свои игрушки на улицу, позволяя им вернуться в свои семьи, дом Красной Луны или на помойку. Ему было все равно.

Картан вел такую жизнь двести лет. Затем, вернувшись однажды ко двору, он обнаружил, что его поджидает Деймон.

К этому времени сын Верховной Жрицы уже понял, почему Деймона называют Сади, а не Са-Дьябло и почему семья пошла на такие уступки. Однако, увидев гнев в глазах Деймона, он понял в тот же миг, что кузен, в отличие от Доротеи, не одобряет его невинных развлечений. Выслушав резкую, жгучую лекцию о чести, Картан ударил по единственному слабому месту — сказал Деймону, что он, сын Верховной Жрицы, не обязан слушать какого-то ублюдка.

Ублюдка.

Ублюдка.

Ублюдка.

Картан так и не сумел забыть потрясение и боль, промелькнувшие во взгляде Деймона. Помнил он и чувство потери, пережитое в тот миг, когда единственный человек, которого он любил и который отвечал ему тем же, облек себя в безразличие светских манер и холодно извинился за то, что на мгновение забыл свое место. Картан всегда будет жить с осознанием того, что если бы он прямо тогда помчался за Деймоном, извинился и начал умолять о прощении, объяснил, какие боль и страх терзают его душу, попросил помощи… то получил бы все это. Деймон отыскал бы способ помочь ему.

Но он не сделал этого. Он позволил этому слову повиснуть в воздухе и принять форму. Он вгонял его все глубже и глубже, до тех пор пока клин не пробил трещину, и единственное, что связывало их теперь, — это взаимная ненависть друг к другу.

В конце концов Доротея отослала Деймона прочь и потеряла его из виду на целое столетие. К моменту своего возвращения он уже принес Жертву Тьме. Ходили слухи, что Деймон ушел с церемонии, унеся с собой Черный Камень, но никто не знал наверняка, потому что ни один человек не видел его.

Картану было все равно, какой Камень носил Деймон. Он и так боялся того, во что превратился его кузен. С того памятного разговора они делали все, что было в их силах, чтобы избегать друг друга.

Картан вытер слезы с лица и расправил куртку. Нужно повидаться с Доротеей и как можно быстрее ускользнуть отсюда. Сбежать от нее, ее двора… и от Деймона.

Деймон скользил по коридорам особняка Са-Дьябло к своим покоям. Разумеется, встреча с Доротеей оставила неприятное чувство, как всегда, но, по крайней мере, все закончилось быстро. Один вид этой женщины наполнил его душу трепещущим гневом, который едва не вырвался на свободу, и теперь его самоконтроль представлял собой тончайшую и очень ненадежную нить, пока держащую ярость на привязи. Деймону отчаянно хотелось провести хотя бы час наедине с собой, прежде чем будет нужно одеваться к ужину, и морально подготовиться к долгому вечеру, когда ему придется любезничать с Доротеей и ее ковеном.

Он вошел в свою гостиную и с трудом подавил недовольное рычание, когда увидел, кто ждет его там.

Хепсабах повернулась к «сыну». На ее губах мелькнула улыбка, а руки, ни на мгновение не прекращавшие двигаться, вели сложный танец друг с другом. Он испытывал глубокое отвращение к голодному, жадному выражению, тут же появившемуся в ее глазах, к мускусному запаху, испускаемому ее аурой, однако, зная, что игру прерывать нельзя, Деймон улыбнулся ей и закрыл за собой дверь.

— Мать, — произнес он, не особенно стараясь скрыть иронию. Деймон склонил голову, чтобы поцеловать ее в щеку. Как всегда, в последний миг Хепсабах повернула голову, чтобы их губы соприкоснулись. Крепко обняв «сына» за шею, она жадно поцеловала его, врываясь языком в его рот, прижимаясь к нему всем телом. Обычно Деймон отталкивал ее, чувствуя отвращение — как только его мать могла желать такой близости? Теперь же он пассивно терпел, не отдавая и не забирая, бесстрастно анализируя ложь, которая составляла всю его жизнь.