Эдмунд постоял, глядя на огонь, потом задвинул решетку и возвратился на кухню. Вынул из пакета виски и джин, поставил в буфет, остальное понес наверх. Одинокое тиканье больших часов сопровождало его шаги. Он открыл дверь спальни.

— Эдмунд?

Она дома, все время была здесь. Когда он вошел, она сидела за туалетным столиком и покрывала лаком ногти. В большой супружеской спальне, такой нарядной и женственной, с огромной королевской двуспальной кроватью в кремовых кружевах, возвышающейся посредине, был заметен непривычный беспорядок. Валялась обувь, на стуле лежала стопка одежды, дверцы шкафа были распахнуты. К одной из них прицеплена мягкая вешалка с новым вечерним платьем, купленным в Лондоне специально к сегодняшнему празднику. Расклешенный подол из нескольких слоев прозрачной материи в черных мушках обвис, пустой и грустный.

Их взгляды встретились. Эдмунд сказал:

— Здравствуй.

Она была в белом халате, вымытые волосы накручены на крупные бигуди, в которых, по словам Генри, она походила на инопланетянку.

— Ты вернулся. Я не слышала машины.

— Я поставил ее возле гаража. Думал, дома никого нет.

Он вынес чемодан в свою смежную гардеробную, поставил на пол. Здесь на кушетке был разложен наготове его парадный костюм — юбка-килт, шерстяные клетчатые гольфы, кинжал в ножнах, белая крахмальная рубашка, куртка и жилет. Серебряные пуговицы сияли, как звезды. И пряжки на туфлях тоже.

Эдмунд вернулся в спальню.

— Ты начистила мне пуговицы.

— Это Эди.

— Большое спасибо, — он пересек комнату, нагнулся и чмокнул ее в щеку. — Тебе подарок.

Он поставил перед ней коробку.

— О, замечательно, — она уже покрасила ногти, но лак еще не высох. Она сидела, держа перед собой растопыренные пальцы, и время от времени дула на них для ускорения сушки. — Как Нью-Йорк?

— В порядке.

— Я не ожидала тебя так скоро.

— Я прилетел утренним рейсом.

— Устал?

— Выпью глоток-другой, и все придет в норму, — он сел на край кровати. — У нас телефон не испорчен?

— Не знаю. Минут пять назад зазвонил было, но только один раз, и смолк.

— Это я внизу снял трубку. Соединения не было.

— Сегодня уже не в первый раз. Но от нас звонить можно.

— Вы заявили?

— Нет. Думаешь, стоит?

— Я сам позвоню на станцию чуть позже, — он откинулся на гору подушек в изголовье кровати. — А у тебя как дела?

— В порядке, — ответила она, разглядывая ногти.

— А как Генри?

— Про Генри не знаю. Мне не звонили, и я не звонила. — Она посмотрела ему в лицо, взгляд ее ярко голубых глаз отливал холодом. — Я так поняла, что звонить не полагается? Не принято?

Отсюда однозначно следовало, что он не прощен. Но сейчас было не время подбирать брошенную перчатку и снова затевать ссору.

— Ты сама отвезла его в Темплхолл?

— Да. Я отвезла. Он не хотел ехать с Изабел, поэтому мы взяли Хэмиша с собой. Хэмиш капризничал еще больше, чем всегда, Генри всю дорогу молчал, рта не раскрыл, и шел мелкий, противный дождик. А в остальном это была чудесная поездка.

— Он не взял с собой Му?

— Нет, не взял.

— Слава Богу. А что Алекса?

— Приехала вчера утром. С Ноэлем.

— А где они сейчас?

— Наверное, пошли погулять с собаками. После обеда им пришлось съездить в Релкирк, взять из чистки платье Люсиллы. Из Кроя поступил призыв о помощи. Они совсем забыли о платье, а теперь там все так заняты подготовкой к праздничному ужину, что съездить за ним было абсолютно некому.

— Ну, а еще что тут происходит?

— Что еще происходит? Был пикник у Ви. Верена всех нас загоняла, как каторжных, а двоюродную сестру Эди снова поместили в лечебницу.

Эдмунд удивленно поднял голову, как собака, услышавшая какой-то шорох. Вирджиния, убедившись, что лак на ногтях высох и затвердел, взяла коробку с его подарком и принялась отдирать целлофановую обертку.

— Снова в лечебницу?

— Да.

Она открыла коробку, вынула роскошный граненый флакон с бархатным бантом вокруг пробки, отвинтила пробку и подушилась под скулой.

— Чудный запах. «Фанди». Очень мило с твоей стороны. Я давно хотела такие, но они так дорого стоят, сама себе не купишь.

— Когда это произошло?

— С Лотти? Дня два-три назад. Она сделалась совсем несносной, и Ви настояла, чтобы ее забрали. Ее вообще нельзя было выписывать. Она же безумная.

— А что она натворила?

— Да так, болтала. Лезла не в свое дело. Нашептывала, приставала ко мне. Она злобная.

— И что же она болтала?

Вирджиния отвернулась к зеркалу и начала спокойно вынимать бигуди из волос. Одну подле другой она укладывала дырчатые трубочки на стекло подзеркальника. Эдмунд разглядывал ее лицо в профиль, линию подбородка, изящный изгиб шеи.