— Грустный Американец.

— Да. И он действительно грустный. У него совсем недавно умерла жена от лейкемии, и он остался с маленькой дочерью. Он пробыл в Англии целый месяц или даже больше, но в этот четверг летит обратно в Штаты.

Она положила гребенку и, откинув с лица блестящие локоны, обернулась к нему.

— Так что напрашивалась идея лететь вместе.

— И чья она, эта идея, твоя или его?

— А это имеет значение?

— Нет. Думаю, что ни малейшего. Когда же ты планируешь вернуться?

— Не знаю. У меня обратный билет с открытой датой.

— По-моему, тебе не следует уезжать.

— В этом слышится какой-то зловещий подтекст. Уж не предостерегаешь ли ты меня, Эдмунд?

— Ты убегаешь.

— Нет. Просто пользуюсь навязанной мне свободой. Без Генри я очутилась в подвешенном состоянии, мне надо как-то притерпеться к его отсутствию, а здесь это не получится. Нужно время, чтобы привести себя в порядок. Побыть наедине с собой. А тебе придется хоть один раз в жизни попытаться оценить положение с точки зрения другого человека. В данном случае — с моей. И может быть, еще отдать мне должное за честность.

— Я ничего другого от тебя не ждал.

Оказалось, что больше им сказать друг другу нечего. За окнами туманные осенние сумерки сменились ранним вечером. Вирджиния включила лампы над туалетным столиком, а затем встала и подошла к окну, чтобы задернуть тяжелые шторы. Внизу послышались голоса. Раздался звук открываемой и закрываемой двери, собачий лай.

Вирджиния сказала.

— Ноэль и Алекса. Вернулись с прогулки.

— Я спущусь. — Он встал, потянулся, подавил зевок. — Мне надо чего-нибудь выпить. Ты не хочешь?

— Я потом.

Он пошел к двери.

— Когда нас ждут в Крое?

— В половине девятого.

— Ты успеешь выпить в библиотеке перед отъездом.

— Там не топлено.

— Я разжег камин.

Он вышел из спальни. Вирджиния прислушалась: вот он прошел по площадке, стал спускаться по лестнице. Внизу раздался возглас Алексы:

— Па!

— Здравствуй, моя родная!

Он не закрыл за собой дверь спальни. Вирджиния подошла к двери, закрыла, возвратилась к туалетному столику. Села, чтобы заняться своим лицом. Но слезы, которые она так долго сдерживала, вдруг хлынули и заструились по щекам.

Вирджиния сидела и смотрела в зеркало на свое плачущее отражение.

Неповоротливый сельский автобус с частыми остановками, тормозя и снова набирая ход, неспешно тащился по вечерней дороге. Из Релкирка он выехал полный, все сиденья были заняты, несколько человек даже стояли. Одни пассажиры возвращались домой с работы, другие ездили в город за покупками. Почти все были друг с другом знакомы, поднимаясь на подножку, кивали, улыбались, переговаривались. Наверное, они каждый день ездят этим автобусом. Один человек был с овчаркой. Она сидела у него между колен и, не отрываясь, заглядывала снизу хозяину в глаза. На собаку билет брать не нужно было.

Генри ехал на переднем сиденье, за спиной у водителя, вплотную прижатый к окну, так как на соседнем месте расселась очень толстая тетка.

— Здравствуй, милок, — сказала она ему, усаживаясь, и задвинула его могучим задом в угол, занимая собой все пространство. У нее были при себе две набитые сумки, одну она поставила в ноги, другую подняла к себе на колени. Из этой сумки торчали пук зеленого сельдерея и малиновые пластмассовые крылья игрушечной ветряной мельницы. «Наверное, везет в подарок внуку», — решил Генри.

Лицо у тетки было круглое, доброе, как у Эди, глаза из-под небольшой, плотно надвинутой шляпы по-приятельски щурились. Но когда она попробовала с ним заговорить, он не ответил, а отвернулся и стал смотреть в окно, хотя ничего, кроме потоков дождя по стеклу, не было видно.

На Генри были школьные ботинки, высокие шерстяные носки, новое пальтишко из твида, чересчур для него большое, и вязаный шлем. Вязаный шлем оказался как нельзя кстати, Генри был доволен, что догадался его надеть. Темно-синий, толстый, он, если натянуть, закрывал все лицо, и Генри сидел, как террорист в маске, одни глаза видно. Так было надо, потому что он не хотел, чтобы его узнали.

Автобус ехал медленно, они уже почти час в дороге. Чуть не каждую милю, на каждом перекрестке или просто у одинокого дома, — остановка и кто-то сходит. Генри смотрел за тем, как пустеет автобус — пассажиры собирают свою поклажу и один за другим покидают теплый, сухой салон, чтобы дальше последний участок пути домой проделать по непогоде пешком. Толстая соседка Генри вышла в Киркторнтоне, но ей идти пешком не пришлось, ее встретил на остановке муж на фермерском грузовичке. Вставая, она сказала Генри: «Счастливо, милок». Он подумал, что это очень любезно с ее стороны, но опять ничего не ответил. Да и как выговоришь хоть слово, когда тебе рот закрывает вязаный шлем?