— Ты вправду хочешь знать?

— Не хотел бы — не спрашивал.

— Хорошо. Она говорила, что ты и Пандора Блэр были любовниками. Много лет назад, когда справляли свадьбу Арчи и Изабел, а Лотти тогда была прислугой в Крое. Ты сам жаловался, что она подслушивает у закрытых дверей. И, похоже, от нее ничего не укрылось. Она мне все это так живо, во всех подробностях, описала. И так при этом разволновалась. Возбудилась, точнее сказать. По ее словам, Пандора тогда убежала с женатым человеком и не показывалась больше дома — из-за тебя. Это ты был виноват. И вот теперь…

Одна трубочка запуталась и никак не раскручивалась, Вирджиния нетерпеливо дергала и крутила пшеничную прядь своих волос.

— …теперь, она говорит, Пандора вернулась в Крой тоже из-за тебя. Не из-за этого бала сегодняшнего. И не для того, чтобы повидаться с Арчи. А ради тебя. Чтобы опять начать все сначала. И вернуть тебя.

Еще один рывок, бигуди отцепилось, но у Вирджинии от боли выступили слезы на глазах. Эдмунду мучительно было видеть страдания, которые она сама себе причиняет.

Он вспомнил тот вечер, когда Лотти встретила его в магазине миссис Ишхак и заговорила с ним, а он отшатнулся с омерзением. Ему припомнились ее глазки, бледное, бескровное лицо, усики. При виде ее на него тогда накатила бессильная ярость, он почти потерял власть над собой и едва не причинил ей тяжелые увечья. В душе у него родилось смутное, страшное предчувствие. И оказалось, не зря. Теперь оно, похоже, оправдывается.

Он сдержанно произнес:

— Она лжет.

— В самом деле, Эдмунд?

— Ты что, ей поверила?

— Сама не знаю.

— Вирджиния…

— Не знаю, понятно?

Она в сердцах выдрала из волос еще одну металлическую трубку и швырнула в свое отражение в зеркале. Потом обернулась к мужу.

— Не знаю. У меня мысли мешаются. И мне совершенно безразлично. Какое мне дело? Не все ли мне равно, если даже у тебя с Пандорой Блэр и был когда-то пламенный роман? Для меня это все дела давно минувшие, ко мне они не имеют ни малейшего отношения. Я только знаю, что это произошло, когда ты уже был женат, у тебя была жена, Каролина, и ребенок. И от этого я просто теряю ощущение надежности.

— Ты не доверяешь мне?

— Иногда мне кажется, что я вообще тебя не знаю.

— Глупости.

— Ну, хорошо. Глупости. Но, к сожалению, мы не все способны быть такими хладнокровными и объективными, как ты. И если это даже и глупость, ты можешь отнести ее на счет естественной человеческой слабости. Хотя, боюсь, тебе такое понятие вообще не знакомо.

— Я начинаю убеждаться, что знакомо, и даже очень.

— Речь идет о нас с тобой, Эдмунд. О наших отношениях.

— В таком случае, будет лучше, вероятно, отложить наш разговор до другого раза, когда ты не будешь так нервничать.

— Я нисколько не нервничаю. Но я больше не ребенок и не твоя маленькая женушка. На мой взгляд, сейчас вполне подходящая минута, чтобы поставить тебя в известность о том, что я собираюсь на время уехать. Я намерена съездить домой, на Лонг-Айленд, в Лиспорт, пожить немного с бабушкой и дедом. Я уже сообщила Ви. Она говорит, что ты можешь пока поселиться у нее. А дом мы закроем.

Эдмунд молчал. Она смотрела на него, но видела только твердые правильные черты безо всякого выражения, приопущенные веки, скрывающие взгляд. Ни обиды, ни гнева. Она держала паузу, предоставляя ему отозваться на ее слова. На одно безумное мгновение ей представилось, что вот сейчас он отбросит свою хваленую сдержанность, подойдет, обнимет, приласкает, начнет любовно, страстно целовать…

— Когда ты это все задумала?

Непролитые слезы жгли ей глаза, но она сжала зубы и заставила себя не заплакать.

— Я уже несколько месяцев подумываю о том, чтобы съездить к старикам. Но решение приняла после отъезда Генри. Без Генри меня ничто не удерживает.

— И когда же ты летишь?

— У меня билет на четверг утром, рейс «Пан-Американ» из Хитроу.

— На четверг? Но это меньше чем через неделю.

— Да, я знаю.

Она снова повернулась к зеркалу, раскрутила последние бигуди, взяла гребенку и стала расчесывать спутанные волосы.

— Но на то есть своя причина, и я, пожалуй, прямо сейчас тебе ее сообщу, потому что если не скажу я, обязательно найдется кто-нибудь другой, кто скажет. Случилась одна странная вещь. Помнишь, в прошлое воскресенье Изабел нам сказала, что ждет в гости какого-то американца? Так вот, оказалось, что это некто Конрад Таккер, и мы с ним когда-то давно, в Лиспорте, были знакомы.