— Зайди, милочка, если хочешь, но я сейчас буду принимать ванну, так что, пожалуй…

— Я вернусь… к обеду… позже… — поспешила сказать Тото, — В дверях она столкнулась с Карди.

— Алло! — воскликнул он, улыбнулся и прошел мимо. Секунду спустя к Тото донесся его и Вероны смех, тот низкий, грудной смех, который говорит о любви и о близости и исключает весь остальной мир. Дверь резко захлопнулась.

Вся жизнь вскоре свелась к захлопывающимся дверям; захлопывались они всегда очень учтиво, но Тото неизменно оставалась по ту сторону их.

В первый вечер Карди зашел к ней в комнату, посидел у нее на кровати, и Тото сказала то, что — она была в этом уверена — ему так хотелось слышать от нее:

— Как мама хороша!

— Хороша, клянусь Юпитером! — оживленно воскликнул Карди, покрывая рукой ручку Тото. — Мы славно заживем теперь втроем.

Славное житье началось с того, что Верона возненавидела отель и пожелала снять виллу в окрестностях города, пониже, вблизи итальянского ресторана. Карди уже несколько дней метался, разыскивая подходящий дом, когда Верона, проезжая, увидала Strandnaes — виллу с садом, спускавшимся к самому берегу, и с верандой, которую Верона признала "сносной" после того, как ее притенили маркизами в белых и оранжевых полосах и расставили по углам вазы с цветами.

Чарльз Треверс и Бобби явились засвидетельствовать свое почтение, и — увы, молодость непостоянна! — Бобби, который был шокирован браком Карди, Бобби, который уверял Тото, что лишь бессердечная женщина может так быстро снова выйти замуж, Бобби чуть ли не с первой минуты стал рабом и поклонником Вероны.

И тотчас проявилась та беспечная жестокость, то раздражение, с каким юноша относится к предмету своей прежней любви после того, как любовь миновала.

Тото никогда не питала к Бобби никакой привязанности, но он был постоянно под рукой — хотела ли она играть в теннис, купаться или танцевать, — а сейчас он, видимо, лишь стремился возить Верону в автомобиле, куда бы ей ни вздумалось ехать, играть для нее на рояле, что бы ей ни вздумалось слушать, и понукать Тото, чтобы она с таким же рвением и восторгом ловила малейшие желания Вероны.

Карди явно блаженствовал. Он любил той любовью, которая всегда обезволивает, а потому всегда безмятежна.

Верона во всех случаях решала за двоих, и Карди находил, что с ее стороны божественно хорошо брать на себя этот труд.

Бывали случайные, очень радостные, чудесные вечера, когда Бобби и Чарльз обедали у них, и после обеда Бобби играл, а Верона пела; пение ее нельзя было слушать равнодушно — голос у нее был из тех, что манит и обещает; когда она пела, казалось, что ей открыты все глубины горестей, доступны все радости и страсти; на самом же деле тут был только превосходный инструмент и мастерское уменье его обладательницы владеть им.

Скуик сиживала на полутемной веранде и слушала со слезами на глазах, а Тото вытягивалась на шезлонге и ощущала тот душевный покой, который так близок к печали.

Чарльз как-то весь вечер наблюдал за ней: полоса света из окна ложилась немного в стороне от ее качалки, и только отблески его играли в ее широко раскрытых глазах.

В эту минуту она казалась ребенком, который ушибся и старается храбро перенести боль.

Чарльз крепко стиснул руки.

Как большинство мужчин, — как это ни странно, пороки мужчины не умаляют его добродетелей, чего нельзя сказать о женщинах, — он любил детей; в нем это чувство говорило особенно сильно и тесно переплеталось с единственной в его жизни любовью — любовью к Тото.

Он поднялся, перешел к ней и совершенно непринужденно взял обе ее руки в свои.

— Не лучше ли вам согласиться? — прошептал он, не находя слов: так переполняло его чувство. — Не лучше ли…

Верона только что начала петь "L'heure exguise". Тото заглянула в сильно побледневшее лицо Чарльза с горящими преданностью глазами. Казалось, она уже готова была уступить, но музыка вдруг оборвалась, раздались голоса, возгласы, и в гостиную вошел Темпест.

— Проклятие! — проскрежетал Чарльз. Немного погодя Карди зажег на веранде свет, и Верона вышла в сопровождении неизменного Бобби, а Скуик исчезла распорядиться, чтобы подали вино.

— Ник, это же чудесно! — говорила Верона Темпесту. — Я понятия не имела, что вы обретаетесь где-то в этой части света.

— Я вернулся сегодня. Ездил с Гевинсами в Норвегию на рыбную ловлю.

Он подошел к Тото, взял ее за обе руки, потом отпустил одну, достал из кармана небольшой сверток и вложил ей в руку.

— Для Саула, — сказал он, с улыбкой глядя на нее.

Это была крошечная собачья конура, красиво вырезанная из дерева и расписанная.

Он не отошел от Тото, шутил с ней, рассказывал о своих приключениях в Норвегии; Скуик сидела рядом, и довольная улыбка расплывалась у нее на лице. Мягкий возглас Вероны:

— Ник, пойдите сюда — покер! Тото, милочка, спатки — да? Скоро двенадцать.

Тото сказала всем "спокойной ночи". Темпест проводил ее до дверей и, распахивая дверь, спросил:

— Где же все семейство? Нельзя ли мне взглянуть на него?

Он вышел вслед за ней в холл, они прошли вместе в кухню и вытащили Саула, который крепко спал рядом с Ионафаном.

— Давид у себя в конуре, — пояснила Тото Темпесту, — пожалуй, не стоит будить его, как вы думаете?