— Я буду помнить… сегодняшний вечер… годами… со слезами вспоминать… этот смешной садик. Сегодняшний вечер проводит границу — за ним начинается для меня новый мир.

— Год пройдет быстро, — ответил Темпест и тут же готов был избить себя за банальную фразу, так как почувствовал, что Тото тотчас "ушла" от него, спряталась в себя и, как он предвидел, уже чужим голосом спросила:

— Не пойти ли нам отвязать Давида?

Они пошли в темноте, к которой уже привыкли, к сараю, где спал Давид.

Двери были открыты, и они слышали, как он от радости колотил по земле хвостом, узнав шаги Тото.

В сарайчике этом держали цветы в горшках, и теплый воздух был насыщен запахом гвоздики и фиалок.

Темпест зажег золотую зажигалку, и пламя отразилось в янтарных глазах Давида и бросило серебряные отблески на его эбеновую шкуру.

Как только Тото отвязала его, он выскочил в сад. Темпест потушил зажигалку и сказал пересохшими губами:

— Тото, если я… если я приеду в Париж, можно мне прийти повидать вас?

И бурная радость охватила его, когда он услышал в ответ:

— Вы хотите… вы приедете? О, вы не понимаете… Я буду жить в ожидании… Когда вы приедете?

Ему безумно хотелось сказать: "На следующей неделе". Но он хрипло выдавил:

— Скоро, вероятно.

Сейчас в этом дружественном, обнимавшем их со всех сторон сумраке, в сладком аромате цветов ему страстно хотелось целовать Тото, разбудить в ней чувство, вызвать ответ на его властное желание.

Он протянул руку и коснулся ее руки — такой маленькой, такой прохладной.

И быстро отдернул руку.

— Пойдемте. Я думаю, надо идти. Мы с Давидом пойдем домой пешком.

Тото не отвечала. Она вышла из сарайчика, подозвала Давида, и Темпест пошел вслед за ней к веранде.

— Проститесь со мной здесь, — резко сказал он вдруг.

Тото мигом обернулась.

— Спокойной ночи, — шепнула она.

Легким изящным силуэтом вычеканилась она на оранжевом овале освещенного окна. Темпест остановился поодаль.

— Спокойной ночи, — сказал он, стараясь справиться со своим голосом.

Гостиная была вся крем и каштановая, с фаянсовой печью, на изразцах которой, среди гиперболически разросшейся неправдоподобной листвы, пышно расцветали розы такого оттенка, какого природа никогда не знала и, надо надеяться, не узнает.

Спальни были каштановые с зеленым, удручающе скучные и прибранные, с паркетными полами, так сильно натертыми, что каждый квадратик пола в потенции был западней, грозившей смертью.

По углам красовались кудрявые папоротники; все в общем было безукоризненно, — ни единого пятнышка нигде, — и все было скучно; скупо расставленные по полкам книги принадлежали к типу литературы "для молодых девушек", по происхождению француженок, — самой безвредной и ненужной литературы в целом мире.

— Я никогда не была типичной jeune fille, — убежденно уверяла Тото Викторин, — и не встречала ни одной, пока не попала сюда.

— Вы и не могли встретить, — соглашалась Викторин, — и мне не случалось. В Англии они произрастают сейчас лишь в деревне, как продукт полевой культуры. Война либо окончательно загнала их в глушь, либо вывела на свет Божий. Сама я тоже никогда не была похожа на здешних девиц. Когда война началась, я была еще совсем ребенком, и она не могла, конечно, захватить меня так, как Колетт, мою старшую сестру, — это сокращение от Шарлотты. Но и на меня война оказала влияние: с шестнадцати лет я уже перестала спрашивать позволения, научилась управлять автомобилем, получила шоферский аттестат и стала работать шофером-добровольцем на военные нужды. Дэдди был в Месопотамии, мамми ухаживала за ранеными — одно другого стоило в смысле контроля надо мной. Ну и повеселилась же я, милая! Если бы не томящий страх за дэдди и за Джоффа, по мне, пусть бы война продолжалась без конца! Но война кончилась, и дэдди вернулся, и только взглянул на меня — крышка! Вспомнил про школу, где пребывали когда-то мои тетки — про эту дыру, и вот я здесь! По внешности, надо полагать, настоящая jeune fille, а по духу и по взглядам — не сказала бы! Благодарю покорно! Вот вам моя история — частично! А ваша?

— О, ничего особенного! — сказала Тото, закуривая папироску. — Просто… просто подоспело время, когда мне надо было закончить свое образование. Это все.

Викторин прищурила свои сапфировые глаза и разразилась хохотом.

— Уклоняетесь от истины, милая! Вы та девушка, отец которой женился на своей жене или сделал что-то в этом роде, такое же смешное! Колетт знакома с вашими или имеет общих знакомых. Во всяком случае, это так, да?

Тото вся вспыхнула и, затянувшись от волнения, хотя терпеть не могла затягиваться, проговорила:

— Но ведь каждый женится на своей жене?

Викторин блаженно смеялась:

— Женится раз, ягненочек, поневоле, но такие, что проделывают это дважды, — большая редкость! Раз обжегся, в другой не потянет — так бывает почти со всеми! Вот почему ваш случай так прославился.

Тото смотрела на нее; девушек она знавала немного, и изо всех этих jeunes fills одна Викторин, казалось, обладала тем бесценным качеством, которое большинство из нас, за неимением лучшего термина, определяет словами "человечность". Ее задели чрезвычайно откровенные выражения Викторин, но в то же время она понимала, что та вовсе не хотела быть дерзкой.