целые песни), перед нашими глазами рисуется одна сплошная катастрофа, тяжелая

картина ранений, сражающихся, их гибели. И все же при созерцании этой картины мы

остаемся спокойными и наше настроение вполне уравновешенно. Это относится не только

к картине массовых боев в XI-XV песнях «Илиады», но и к самому безжалостному,

самому свирепому убийству, которое только имеется у Гомера, к убийству Ахиллом

Гектора. Мы негодуем на то зверство, с которым Ахилл убивает Гектора в XXII песни

«Илиады», с волнением читаем о том, как Гектор за минуту до смерти направляет к

Ахиллу свои последние просьбы. Но вот поединок кончился, тело Гектора перевезено в

Трою и ему устроено торжественно-траурное погребение; и мы чувствуем какое-то

возвышенное спокойствие, какое-то благородное удовлетворение от того, что при

созерцании этой катастрофы прикоснулись к чему-то высокому, к чему-то очень общему и

далекому от мелких и обыденных дел, к чему-то почти мировому. Вот что такое эпическое

спокойствие.

г) Человеческое. Такое эпическое спокойствие еще больше углубляется, так как оно

касается именно человеческой судьбы, человеческого счастья, человеческой жизни и

смерти. Эпическое спокойствие слишком часто понимается сухо, плоско, как-то

бесчувственно. Поэтому необходимо это «человеческое» специально подчеркнуть при

обрисовке эпического настроения. [165]

Вот Одиссей приходит в виде нищего в свой дом, видит разгул женихов и страдания

своей семьи, знает, какого большого труда потребует борьба с женихами, и он

представляет себе непостоянную и неверную судьбу человеческого счастья. Но здесь

именно и видно, как ценна для него счастливая жизнь и как вообще он высоко ценит

человеческое счастье. Он говорит (Од., XVIII, 130-137):

Меж всевозможных существ, которые дышат и ходят

Здесь, на нашей земле, человек наиболее жалок.

Ждать-впереди никакой он беды не способен, покуда

Боги счастье ему доставляют и движутся ноги,

Если же какую беду на него божество насылает,

Он хоть и стойко, но все ж с возмущеньем беду переносит

Мысль у людей земнородных бывает такою, какую

Им в этот день посылает родитель бессмертных и смертных.

И Одиссей вспоминает счастливое время своей жизни, когда он сам не ценил своего

счастья и совершал плохие поступки, не выходя из того круга мыслей, который послали

ему боги для этого счастья. Но теперь он уже давно утерял это счастье, и теперь он понял,

как им нужно дорожить, как его надо беречь и какие великие труды нужны для его

восстановления.

Вот один из товарищей Одиссея Эльпенор свалился с крыши дома Кирки, ударился

затылком о камень и умер; он просит Одиссея его похоронить, явившись ему в виде

призрака; и вот какой грустью овеяны его слова о погибшем счастье солдата, моряка (Од.,

XI, 74-78):

Труп мой с доспехами вместе, прошу я, предайте сожжению,

Холм надо мною насыпьте могильный близ моря седого,

Чтоб говорил он и дальним потомкам о муже бессчастном.

Просьбу исполни мою и весло водрузи над могилой,

То, которым живой я греб средь товарищей милых.

Таково интимное отношение гомеровского грека к человеческому счастью.

Эпическое спокойствие не есть какое-то бездушное состояние человека, но является

итогом самых интимных представлений о человеческом счастье. Не потому эпический

человек спокоен, что он не знает интимных утех человеческого счастья, но потому, что он

их знает очень глубоко, и потому, что он так же глубоко знает их кратковременность и

ненадежность.

Но высокая оценка человеческого счастья доходит у Гомера до высокой оценки и

жизни вообще. В уста Ахилла вложена целая философия жизни (Ил., IX, 401-409):

С жизнью, по мне, не сравнится ничто, – ни богатства, какими

Троя, по слухам, владела, – прекрасно отстроенный город, –