призывает ее на Олимп (XXIV, 90-106). Приам упрекает богов; и это сильнее, чем

откровенное неверие Гекубы. Божественное сострадание недействительно. В своей

трагедии люди гораздо больше находят утешения, общаясь с себе подобными. Будучи

антагонистами людей, боги являются идеальными зрителями их судеб. Это хор

гомеровской трагедии. Функция этого трагического хора – комментировать и собирать в

одном фокусе, резюмировать человеческие судьбы, как это и происходило в позднейшей

трагедии.

Концентрация гомеровского Олимпа – это Зевс. Он резко отличается от прочих богов

тем, что часто покидает нейтральную позицию трагического хора и начинает питать

подлинное сочувствие и жалость к людям, не испытывая их даже к собственным

бессмертным детям. Он искренне жалеет и Ахилла, и Гектора» и Патрокла. А когда он

высказывает свое общее суждение о бедственной сущности человека, то здесь уже

начинает звучать чисто человеческое отношение к человеку. Поэтому Зевс как бы

перестает пребывать в обычной божественной независимости от проблем жизни, смерти и

судьбы и как бы привлекается Гомером для разрешения трагической проблемы человека,

страдающего между жизнью, смертью и судьбою (ср. о мольбах в IX песни, 502-510).

Здесь – предвосхищение эсхиловского Зевса.

Однако Гомер очень далек от примирения богов и людей (XXIV песнь).

Можно считать скептицизмом Гомера то обстоятельство, что у него наличен разрыв

между «внешней реальностью» олимпийцев и их «внутренней пустотой». Несмотря на их

индивидуальность и субстанциальность, их реализм совершенно иллюзорен. Они не

знают ни печали, ни радости. Из смертных людей, может быть, только Парис до некоторой

степени подобен богам, поскольку он не является реальным участником борьбы, а есть

только олицетворение красоты самой по себе. А когда боги вступают в человеческую

жизнь или являются человекоподобными, то это прежде всего пародия на человека. Их

пороки общеизвестны. Но абсурднее всего то, что любые пороки и преступления

существуют у них решительно без всякого сознания своей недостаточности, преступности

или греховности. Они не знают цены жизни, потому что они никогда ее не приобретали.

Все они, кроме Зевса, ничтожны, глупы, злы, ревнивы; да и сам Зевс только для людей

сохраняет свое величие, а в своей собственной [195] семье так же ничтожен, как и прочие

боги. Афродита и Арес даже и вообще являются принципами человеческой трагедии, т. к.

именно от них исходит всякая человеческая любовь и всякая человеческая ненависть. В

этих делах не помогает даже и сам Зевс, сколько бы его ни молить. Тут человеку

совершенно не на кого надеяться, кроме как на самого себя. И та небольшая победа над

этими стихийными силами, которую он, возможно, одерживает, выражается у Гомера

бурлескной трактовкой олимпийских олицетворений сил Афродиты и Ареса. Вот этот

пессимизм и объясняет нам, как эпос начинает приближаться к трагедии. И хотя

гомеровские боги восходят к древним эпическим прототипам, свободная артистическая

игра воображения у поэтов сделала их живыми индивидуальностями, участниками

трагедии и комедии, лишенными всего сверхъестественного.

У Гомера меньше всего примитивности и наивности. У него уже определенное

интеллектуальное недовольство древней мифологией. Он уже стоит на плоскости

ионийской натурфилософии, и он предшественник интеллектуальных, моральных и

духовных проблем позднейшей греческой философии.

в) Заключительные замечания о трагизме Гомера. Для правильного суждения о

трагизме Гомера очень важно остерегаться тех обывательских представлений об этом

предмете, которыми отличаются весьма многие авторы, писавшие на эту тему еще с XVIII

в.

Прежде всего под трагическим часто понимают просто нечто ужасное или страшное,

тем самым разрушая это трагическое как специальную категорию.

Во-вторых, если воспользоваться в абстрактной форме приведенным выше