такое отношение могло создаться у эпического художника только в результате того, что он

рассматривает весь общинно-родовой строй и всю его историю извне, со стороны, как

предмет высокоразвитой рефлексии.

В связи с этим возникает та великая особенность гомеровского творчества, которая

заставляет нас признать гомеровские поэмы первой ступенью греческого исторического

сознания. Б. Снелль (не берем на себя ответственность [203] за его общие взгляды)

правильно рассматривает Гомера именно как исток исторического сознания у греков.32)

Греческая историография и прежде всего Геродот возводят себя к эпосу и

используют его как источник. Глиняные и бронзовые изображения из области

героического мира известны нам только как возникшие под влиянием эпоса. Эпос впервые

мыслит себя изображением исторического прошлого и в этом смысле он особенно далек

от фантастического мифа или сказки. Изображенные в нем народы мыслятся реально

существующими.

Герои эпоса сами устанавливают свою генеалогию и заботятся о своей славе в

позднейшей истории. Этими генеалогиями пользуются и Геродот и Гекатей, объединяя

настоящее с прошлым и будущим в одну цельную и причинно обусловленную систему.

Эпос замечательным образом «расколдовывает» миф и сказку; и сверхъестественное

вмешательство богов начинает мыслиться здесь как бы вполне естественным образом, без

помехи для исторических мотивировок. К. Рейнгардт показал, что в «Илиаде» боги в

известной мере становятся великими за счет людей и отличаются от них только

бессмертием. Люди, завися от богов, прекрасно понимают все опасности своей жизни.

Боги у Гомера, по Снеллю, недостаточно серьезны для того, чтобы существенным

образом определять собою ход истории, который все больше и больше начинает

определяться своими внутренними закономерностями, в противоположность «кроваво-

серьезным» восточным или германским мифам, не исключая находящегося под восточным

влиянием Гесиода.

Мотивировка в «Киприях» Троянской войны как решение Зевса помочь Земле

усилила историзм, связывая всю троянскую мифологию в единое и последовательное

развитие событий; и эта мотивировка ослабила поэтическое достоинство эпоса, мешая

самостоятельности героических действий. Вместе с тем значительно усилилось

противопоставление греков и варваров, которое у Гомера едва заметно, но очень заметно в

истории эфиопа Мемнона и амазонки Пентесилеи, ставших на сторону троянцев.

У Геродота это противопоставление греков и варваров еще больше, но он связывает в

единое целое современную ему историю с мифическим прошлым, и современность у него

мотивируется этим последним. Боги у него уже не вмешиваются в историю, и он вместе с

Гесиодом (Theog. 31, 38) хочет давать в связанном виде прошлое, настоящее и будущее,

хотя его история является только весьма пестрой книгой с отдельными иллюстрациями.

Но это уже не точка зрения гомеровского жреца Калханта (Ил., I, 70), который тоже

должен видеть прошлое, настоящее и будущее, но, очевидно, не в их взаимной связи, но

скорее в их детальном [204] изображении. В то же самое время Геродот пытается

различать в мифах надежное от ненадежного и связывает свою историю с тем, что он

считает надежным, или с тем, что он сам реально видел в своих путешествиях. Так из

эпоса родилась в Греции историография. Если ритмическое чередование счастья и

несчастья имеет для Архилоха индивидуальный смысл и он утешает им самого себя, а

Пиндар во II Олимпийской оде то же самое относит к целым поколениям людей, внося в

эту концепцию тот же мотив утешения, то Геродот, отбросивши легкомысленных богов,

говорит о божественном начале тоже как о принципе чередования благополучия и

неблагополучия, но он уже не гонится за утешением и поступает как живописатель

объективного процесса истории.

Таким образом, гомеровское творчество, имея в виду его ретроспективно-

резюмирующий характер, впервые «расколдовывает» древний миф и сказку, впервые