Ясным октябрьским утром Сьюзан Сарандон стояла на трибуне Восточного луга в Центральном парке, обращаясь к двадцати тысячам участников антивоенного митинга:

— Пусть Президент Соединенных Штатов знает, что мы не приемлем его лживые доводы в пользу войны. Мы — ответственные граждане, нас не проведешь! Мы задаем вопросы! И требуем ответов! Мы не готовы пожертвовать нашими сыновьями и дочерьми ради войны за нефть!

Передние ряды митингующих откликались впечатляющим ревом. На окраине луга, там, где под деревом расположились Одри с Ханной и Джин, реакция сводилась к вежливым хлопкам, словно аплодировали умелому гольфисту.

Одри копалась в портативном холодильнике Джин.

— Что это? — спросила она, вынимая пластиковую коробку.

— Салат из морепродуктов, — ответила Джин. — Попробуй. Очень вкусно.

Одри наморщила нос:

— А бутербродов ты не прихватила?

Гигантские микрофоны визгливо зафонили, и все трое, гримасничая, зажали уши ладонями.

— Нет, дорогая, — сказала Джин, когда визг стих. — Но там есть багет и немного паштета. Можешь намазать себе бутерброд.

— Да ну его, — Одри отодвинулась от сумки, — все равно есть не хочется.

Ее свекровь в темных роговых очках клевала носом, сидя в инвалидной коляске. Ханна выглядела почти шикарно — ни дать ни взять, Джоан Кроуфорд, только слегка приболевшая.

— Ты в порядке, Нана? — громко осведомилась Одри.

Старуха вздрогнула и устремила взгляд на сцену:

— Кто эта женщина?

— Сьюзан Сарандон, актриса, — пояснила Джин. — Хорошая актриса.

— Она миловидная, — одобрительно заметила Ханна.

— С такого расстояния любая покажется красавицей, — буркнула Одри. — А посмотреть на нее вблизи — кожа, поди, вся в складку.

— Ой! — воскликнула Джин. Вдоль толпы расхаживал человек на ходулях в костюме Дяди Сэма. — Здорово, правда?

Одри мрачно взглянула на нее. Джин нарядилась в то, что она в шутку называла «агитпроповским прикидом», — безразмерную блузу, какие носят художники, серые легинсы и дурацкую вязаную шапочку, которую ей недавно привезли с Ямайки. Это уже выходило за всякие рамки. Одри намеревалась сделать подруге внушение, когда выдастся свободная минутка.

— Никогда не понимала, как им это удается. — Ханна разглядывала человека на ходулях. — Упадешь — костей не соберешь.

— Но выглядит забавно, — сказала Джин. — Я бы сама хотела как-нибудь попробовать.

— Ах, Джин, сердцем ты по-прежнему молода! — язвительно обронила Одри.

Рассеянно улыбнувшись, Джин обратилась к Ханне:

— По-моему, митинг получился отличный!

— Да, чудесный! — согласилась старуха.

— Что вы несете? — возмутилась Одри. — Зрелище просто жалкое! Для того чтобы попасть в новостную программу, надо собрать не меньше ста тысяч человек. Этот междусобойчик удостоится лишь пары строчек в завтрашних газетах.

— И с погодой нам необычайно повезло, — упрямо радовалась Джин.

— А вот об этом даже в газетах не упомянут, — хмуро добавила Одри.

Все замолчали.

— Хорошо! — вскочила Джин. — Пожалуй, прогуляюсь-ка я и поснимаю, если не возражаете.

— Кто же тебе запретит, вольной пташке! — Одри с блеском удалось разом обидеть и обидеться.

В сотне метрах от пикникующих женщин на траве сидела Роза в окружении семерых подопечных из «Девичьей силы». Девочки заинтересовались лежачими демонстрантками в масках из папье-маше, изображающих череп, и огромных подгузниках.

— Что они делают, блин?

— Да они чокнутые.

— Зачем они нацепили эти уродские маски?

— Дура, они протестуют.

— На них подгузники. Это еще почему?

— Может, они гадят под себя.

— О, блин! Они — засранки! Засранки!

— Прекратите! — рассердилась Роза. — Немедленно прекратите! Вы ведете себя крайне дурно!

Сегодня Роза в последний раз выводила девочек «в свет». Две недели после подачи заявления об увольнении истекали в следующий четверг, и митинг, по сути, был прощанием руководительницы с группой. Однако протекало это событие довольно нервно — видимо, чтобы ни у кого не оставалось сожалений, думала Роза. Рафаэль, который по-прежнему почти с ней не разговаривал, в последний момент отпросился с работы, сославшись на якобы больное горло, а девочки, прежде никогда не бывавшие на политических акциях, совсем распоясались. Роза уже трижды отчитала их за то, что они принимались скандировать речевки собственного сочинения, когда кто-нибудь выступал с трибуны.