С утра до сумерек к Комитету стекались безработные в стоптанной обуви и полинявших от сырости головных уборах. Нередко у входа в Гайд-парк или на Трафальгар-сквер сходились люди на собрания, прозванные «поднебесным парламентом». Не обращая внимания на погоду, в туман и дождь выступали здесь с речами Элеонора и Эдуард Эвелинги.

В Гайд-парке встречались с рабочими также Энгельс и Лесснер.

В эти же годы пришел к социалистам Бернард Шоу, еще малоизвестный тогда публицист, ставший впоследствии знаменитым драматургом.

Бернард Шоу часто встречался с Эвелингами. Ему очень нравилась Элеонора Маркс, в ней он чувствовал ту же внутреннюю простоту и ясность духа, которые так берег в самом себе.

Еще будучи начинающим литератором, он пытался перевести на английский язык произведения Энгельса.

Шоу отличался совершенным душевным и физическим здоровьем, он никогда не лгал и любил прозрачную глубину мыслей и чувств.

В читальне Британского музея он прочел «Капитал» и затем возвращался к нему многократно, Шоу поразился гениальности всех положений и открытий, сделанных Карлом Марксом. Он написал об этом статью и навсегда сохранил чувство преклонения перед титаническим умом Маркса. Но, поняв и приняв его экономическое учение как единственно верную теоретически науку, Шоу, подобно Гейне, испугался разрушительной силы насильственных революций, опасаясь, что очистительная буря может унести вместе с песком, пылью, сухой листвой плодородный грунт накопленной великой культуры.

«Шоу был членом Фабианского общества, возглавляемого супругами Вэб, но, разделяя не до конца их цели и идеи, тянулся больше к социалистам.

Энгельс, приглядываясь к тому, что писал и делал Шоу, постепенно проникся к нему симпатией, как к несомненному таланту.

В конце лета 1888 года на большом судне «Сити оф Берлин» Фридрих Энгельс впервые в жизни отправился в Нью-Йорк. С ним поехали супруги Эвелинги, побывавшие недавно в Новом Свете с пропагандистскими лекциями, и Карл Шорлеммер

Океан доставил Энгельсу и его спутникам, не боявшимся качки, большое наслаждение. Переменчивый и многозвучный, необозримый, своевольный, он был непознаваем, как вечность.

Переезд прошел благополучно, и на восьмой день «Сити оф Берлин» вошел в широкий Гудзонов пролив, миновал бессчетные паромы, суда, яхты и статую Свободы.

Небольшой буксирный катер привез пассажиров на берег к длинному деревянному сараю, где таможенники произвели осмотр багажа. И вот перед спутниками открылся мало чем примечательный Нью-Йорк. От порта к центру шел трамвай. Невысокие дома из коричневого камня были однообразны, но зато особняки на Пятой авеню, где жили богачи, резко отличались своей архитектурой. Рядом с копией изящного французского шато с берегов Луары, высился нескладный деревянный сруб, напоминавший постройку, в которой ютились первые ирландские колонисты в Виргинии. Тут же наживший большое состояние промышленник — выходец из Польши выстроил себе белоснежный дом наподобие костела, а его сосед решил удивить город, воспроизведя палаццо, восхитившее его в Венеции. Все стили зодчества — романский, готический, барокко, рококо, ампир — нашли приверженцев среди новоиспеченной буржуазии.

На набережной Нью-Йорка возводили первый четырнадцатиэтажный дом, самый высокий на всей планете. Толпы любопытных бродили вокруг строительных лесов, упиравшихся, как говорили, в самое небо.

Энгельс с друзьями направился к этому великану, чтобы посмотреть на работу каменотесов и каменщиков. Узнав в них итальянцев, он заговорил с ними на языке Данте.

Чтобы увидеть Нью-Йорк, каков он есть на самом деле, Энгельс побывал в районе Бауэри. Туда устремлялись эмигранты, которых сотнями ежедневно выбрасывали в карантин на Острове Слез трюмы прибывающих издалека пароходов. Американцы считали их чужаками и обрекали на страдания, прежде чем давали права гражданства. Но надежда, напоминавшая азарт игроков, жаждущих выигрыша, вызывала новый прилив сил. Забывая о многих задавленных тяжестью неудач бедняках, они мечтали оказаться среди одиночек, которые, прибыв в Нью-Йорк без гроша, стали впоследствии миллионерами.

Горькую чашу испил попервоначалу и «человек упрямой справедливости», друг Маркса и Энгельса, немец, изгнанник Фридрих Адольф Зорге. В Америке он очутился в 1852 году совершенно случайно. Будучи больным, он перепутал пароход и лишь в океане узнал, что едет не в Австралию, куда собирался, а в Нью-Йорк. Так решилась его судьба.

Негостеприимной оказалась для него, однако, новая земля. Часто Зорге не имел крова и пищи. Ночи напролет проводил он на скамейке парка под открытым небом. Все, казалось, ополчилось на него, даже звезды и холодное пустое солнце на рассвете. Но в такие времена, как на войне либо в тюрьме, лучше познаются люди.

Сын ученого священника, солдат баденско-пфальцской революционной армии, Зорге покинул Германию с отступающим революционным войском, так как был заочно приговорен к расстрелу. В Швейцарии он жил впроголодь, питаясь чашкой кофе и куском, хлеба, которые зарабатывал, то батрача в деревнях, то занимаясь чисткой ружей в тире и на стрелковых состязаниях. Зато именно в Женеве встретил он" Вильгельма Либкнехта и стал членом местного Просветительного общества немецких рабочих. Он подружился на всю жизнь с Иоганном Беккером и другими коммунистами — соратниками Маркса и Энгельса, и эти люди подвели его к науке о коммунизме. От них он узнал о «Манифесте Коммунистической партии», о социалистической литературе.

Зорге оказался ревностным посетителем Общества рабочих. Мир открылся ему заново; так бывает только в раннем детстве, когда ребенок вдруг приобретает сознание и начинает не только видеть, но и осмысливать окружающую его жизнь.

Есть ли миг в жизни более значительный, чем когда хаос бытия вдруг озаряется могучим лучом мысли и мечущийся человек обретает себя и устремляется по единственно нужному ему направлению? Начались скитания. Из Бельгии, где он давал уроки немецкого языка в частной школе и находился под надзором полиции, его вскоре выслали по доносам, полученным из Швейцарии. Упорно прячущий под внешней суровостью и резкостью большую душевную мягкость и чувствительность, настойчивый в любом деле и верный до самозабвения, Зорге слыл у врагов медведем и грубияном, у соратников — надежнейшим и прямодушнейшим из друзей.