Из Нью-Йорка Энгельс и его спутники поездом отправились в Бостон. В вагонах, в противоположность английским, было шумно и грязно.

Чтобы изучить живую Америку, где люди так же различны, как страны, которые они покинули, где климат столь не схож, что когда в Нью-Йорке бушует метель, во Флориде зреют апельсины, нужно вжиться в нее, как Зорге.

Энгельс избегал поспешных обобщений. Новый Свет чем-то пугал его. Не имея своей уходящей в глубь веков истории, как ствол без корня, не обвитый плющом традиций, этот обжитой 70 миллионами человек материк нес в себе загадочные неожиданности. Десятки вероисповеданий, предрассудков, смутных представлений о прошлом, как ручейки, образовали здесь полноводную, бурную и мутную реку. Каково будет ее течение, что принесет она в океан человечества?

По-юношески радовался Энгельс впечатлениям, которые с такой щедростью разбросаны обычно на дорогах путешественников в незнакомых странах. Для него Америка была не просто новизной и злободневностью. На ее землях жили некогда племена, описанные им недавно в книге о происхождении семьи и частной собственности.

— На этих берегах обитали первобытные люди, — говорил он, когда небольшой пароход вошел из озера Онтарио в реку святого Лаврентия, — она мало чем отличались от нас, но были, однако, совершенными дикарями. Найдя огонь, они познали божество. Их женщины, должно быть, были красивы, с косами до пят, а мужчины храбры. Трусливые погибали.

Пульс жизни бился для него с удесятеренной силой и в лексиконе не было плоских слов: «скука» или «унынье». Великий гуманист, интересовавшийся человечеством с самого его детства, принимал бытие как нечто безбрежное и драгоценное. Старость означала для него только дряхлость сознания, а неизбежность конца не только не умаляла дара жизни, а делала его значительно дороже.

В пути Энгельс всегда отдыхал. Сейчас он путешествовал по США инкогнито, решительно не желая встречаться с представителями немецких эмигрантов и назойливыми репортерами газет.

Имея возможность провести в Америке не более 30 с небольшим дней, Энгельс строго придерживался намеченного маршрута. Осмотрев малонаселенную, прекрасную своими лесами и реками Канаду, он направился в Адирондак. Старого, тренированного альпиниста всегда тянуло в горы. Чем выше Энгельс поднимался, тем бодрее себя чувствовал. Оставив позади леса, затем кустарники, путешественники очутились в пуховиках из тумана и, наконец, увидели скалы вершин и солнце. Эвелинги и Шорлеммер едва поспевали за Энгельсом.

Путешественники часто ездили верхом, шли пешком либо передвигались в тряских колымагах. Энгельс говорил, что по сравнению с местными фаэтонами прусские дорожные повозки времен царя Гороха показались бы роскошными каретами. Пассажиры устраивались на козлах, крыше и на узеньких, грозивших свалиться сиденьях для шести человек. Дороги вполне соответствовали транспорту.

— Да-с, вот когда мы смогли насладиться всеми достижениями культуры времен Тридцатилетней войны, — с обычным юмором заключил Генерал.

Путникам часто встречались негры. Белые звали их всех Джорджами, и они охотно откликались. В память о президенте Вашингтоне многие действительно носили это имя.

В провинции чернокожие фактически продолжали оставаться рабами. На одном из пароходов прохаживалась пышно разряженная дама, очевидно плантаторша с Юга. При ней находился согбенный, высохший, как тростник зимой, негр. У него были густейшие, бобриком постриженные волосы, и, когда его белотелой хозяйке требовались шпильки, она привычным жестом доставала их из его похожей на шерстяную подушечку головы. Булавки с разноцветными металлическими головками торчали во все стороны из черных, с сединой, коротких волос.

В Нью-Йорке, куда снова прибыли Энгельс с друзьями, чтобы отправиться пароходом в Англию, ему не удалось избежать встречи с журналистом, записавшим для печати их краткую беседу. Представителем немецкой газеты, подкараулившим его, оказался маленький Теодор Куно, многолетний знакомый Энгельса, один из рьяных борцов в Интернационале против Бакунина. Несколько лет назад Куно побывал в Лондоне. Когда бы ни сводила его судьба с Энгельсом, они говорили о счастливых днях Гаагского конгресса.

Есть особое свойство у жестоких испытаний, если они прошли и не сломили души: воспоминания о них становятся отрадными и укрепляют волю. Так однополчане хранят горделивую память о сражениях и тяготах войны, окончившихся победой.

Гаагский конгресс был открытым поединком между последователями Маркса и Энгельса с анархистами, не побрезговавшими ни клеветой, ни обманом, чтобы уничтожить Интернационал.

— Да, вот это была схватка не на живот, а на смерть. Мы столкнулись впервые в истории рабочего класса с тайным заговором, прямо-таки с адской машиной, подложенной для взрыва не каких-либо эксплуататоров, а нашего Товарищества, самим сатаной анархизма Бакуниным, — взволнованно, как будто не прошло 16 лет, припоминал Энгельс, когда Куно, бывший председателем следственной комиссии съезда, принялся ворошить прошлое.