Снаружи поднялся ветер; он шуршал песком, гнул высокие пальмы к земле и раскачивал палатку.

В эту ночь Сфорцо не мог заснуть; он вспоминал свою прежнюю жизнь: книги, которые он любил, музыку, которую он слышал, свой дом в Париже, в Венеции. Он видел шумные улицы больших городов, знакомые лица друзей, залитые светом залы, наполненные пестрой толпой. Все это он потерял навсегда.

В его жизни осталось одно: Каро.

На следующее утро Каро заболела. У нее сильно болела голова. Она жаловалась на боль в горле. Она так охрипла, что говорила шепотом, все же стараясь улыбнуться.

Сфорцо сварил кофе, принес ей чашку горячего напитка и убрал палатку. Он был очень нежен и внимателен к ней.

К вечеру ей стало хуже. Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами и плотно сжатыми от боли губами. Дверь палатки была закрыта, так как Сфорцо опасался сквозного ветра.

— Я вынесу вас на солнце, — предложил он, нагнувшись к ней.

Он поднял ее на руки. Каро лежала в его объятиях, отвернув от него лицо. Она чувствовала, как билось его сердце. Слезы усталости, любви и сожаления покатились по ее щекам.

Сфорцо вздрогнул, увидев ее слезы, которые отозвались острой болью в его сердце. Почему она плакала?

— В чем дело? — спросил он резко, боясь выдать свое волнение. — Вам хуже? Ваше горло...

Каро тихо, печально усмехнулась:

— Нет, нет, нет. Ничего. Я просто устала. Вам тяжело держать меня. Пожалуйста, отнесите меня в палатку.

Не говоря ни слова, Сфорцо отнес ее туда. Он оставил ее одну и сел около палатки. Она видела его склоненную голову, его тонкую, сильную, загорелую руку, бессильно опущенную на песок.

О, взять его руки в свои, прижать их к своему сердцу, сказать ему о своей любви, наконец!

«Если я умру здесь... Но я не хочу умереть без его любви. Если спросить его или сказать ему?» — думала она с отчаянием. Рыдания подступили к ее горлу.

— Если бы я могла умереть, — произнесла она вслух.

— Вы звали меня? — спросил Сфорцо с места.

— Нет. Но я ужасно одинока, Джиованни.

Она назвала его по имени, хотя никогда до сих пор не делала этого.

Последовала короткая пауза, затем Сфорцо спросил:

— Можно мне войти и посидеть с вами?

— Да, пожалуйста.

Его фигура показалась в залитом светом четырехугольнике входа. Он сел около нее. В неясном свете, царившем в палатке, Каро старалась разглядеть его лицо.

— Прочитайте какое-нибудь стихотворение, — попросила она.

— Какое? — спросил он мягко, без всякой насмешки, сразу поняв ее настроение.

Каро тихо ответила:

— Какую-нибудь поэму о любви.

Горькая ирония ее слов не ускользнула от чуткого слуха Сфорцо. Он вспомнил несколько строк из стихотворения Россетти, которое он очень любил.

Почти шепотом он начал читать слова бессмертного произведения:

Я смотрел и видел твои глаза

под тенью твоих волос,

как усталый спутник видит

ручеек в лесной тени;

и я сказал: мое сердце трепещет.

Остаться ли здесь и погрузиться в сон,

глубокий сон тоски и одиночества.

— Это стихи Россетти? — прошептала Каро.

— Да, — ответил Сфорцо. — Вы знаете их?

Он посмотрел на нее. Их взоры встретились. Он тихо продолжал, чтобы скрыть дрожь в своем голосе:

Я смотрел и видел твою душу,

отражавшуюся в твоих глазах,

как усталый путник видит

золото в прозрачных водах потока.

И я сказал: мое сердце трепещет;

остаться ли здесь и погрузиться в сон,

глубокий сон тоски и одиночества.

Наступило молчание.

Они все еще глядели друг на друга, затем Каро задумчиво заметила:

— Вы любите стихи Россетти? У меня был сборник его стихов, прекрасная книга в темно-зеленом переплете, тисненном золотыми узорами, и когда я... о Джиованни, Джиованни!..

Внезапно она поднялась и схватила его за руку, дрожа всем телом, не в состоянии произнести ни слова.