— Каро, — резко произнес Сфорцо, который почти нес ее на руках.

Он опустил ее на землю и, приблизив свое лицо к ее лицу, сказал:

— Вот мой револьвер. Нам придется прибегнуть к нему. У нас нет другого выхода. Слуга Роберта удрал с лошадьми, мы не можем бежать.

Его голос, его слова вернули ее к действительности.

Беззвучно, точно повторяя заученный урок, она сказала:

— Налево — Али, лошадь Гамида. Лучшая чистокровная лошадь во всей пустыне.

— Налево, — повторил он.

Он не успел произнести это слово, как из темноты выступили неясные фигуры, надвигавшиеся на них. Глубокая тишина прервалась громкими криками.

— Скорей! — крикнул Сфорцо и потащил Каро налево.

Раздались выстрелы. Она слышала возглас Сфорцо, затем он вскочил на лошадь и поднял ее в седло.

Лошадь поднялась на дыбы, кружась на месте, затем помчалась стрелой. Каро чувствовала, что ледяной ветер дул ей в лицо. Она повернула голову и прижала ее к груди Сфорцо. Лошадь неслась в быстром беге.

Лагерь с его ужасными воспоминаниями остался далеко позади.

Когда взошло солнце, уставшая лошадь споткнулась и упала, сломав ногу. Сфорцо и Каро упали на песок.

Каро лежала неподвижно, широко раскинув руки, на ее пальцах виднелись маленькие глубокие ранки.

Сфорцо заметил их, когда поднялся.

Достав револьвер и все еще думая о Каро, он подошел к Али и, закрыв рукой прекрасные, страдающие глаза лошади, застрелил ее. Лошадь дрогнула и, выпрямившись, застыла неподвижно.

Сфорцо стоял около нее, оглядываясь вокруг усталыми, налитыми кровью глазами. Кругом простиралась пустыня, бесконечная и безмолвная в розовом свете зари.

Он посмотрел на Каро. Лучше ей было не приходить в себя, лучше им обоим умереть вместе от пули, но необъяснимая, неискоренимая жажда жизни мешала ему поступить таким образом. И опасность лишь углубляла это чувство.

Сфорцо оглянулся и побледнел. У него захватило дыхание, и он беззвучно прошептал, точно задыхаясь от долгого бега:

— Это мираж!

В золотой дали пустыни он увидел деревья и маленькую палатку.

Спотыкаясь, он побежал туда, протянув руки вперед, как будто боясь упасть. Он притронулся к палатке, почувствовал грубый крепкий холст под пальцами, увидел колодец в тени тамариндовых деревьев.

Испытывая огромное облегчение, заставившее его забыть обо всем остальном, он вошел в палатку. Тонкий слой песка покрывал все предметы. Какая-то одежда висела на стене. На полу лежал матрац и стояла большая чаша, около которой лежал кусок мыла и валялось полотенце. Матрац был покрыт одеялом. Сверху лежали две или три подушки. В углу находился большой полотняный мешок с финиками, пачками кофе, муки и бутылками коньяку, а также с несколькими плитками шоколада. Складной стол валялся у входа. Сфорцо поднял его и поставил посредине палатки. Он заметил, что около стола на земле лежала большая фотография. Он поднял ее и задохнулся от нахлынувших чувств. Он поднес руки к вискам, не веря себе. Это был его собственный портрет. Два или три года тому назад он снимался в этом костюме у одного из лучших фотографов Лондона, чтобы послать портрет Роберту.

— Роберт, — прошептал он еле слышно.

Он увидел Роберта, веселого, оживленного, а потом увидел его спокойное, безжизненное лицо, его холодную руку с кольцом его матери, которое он носил всегда...

— Это палатка Роберта, — произнес он вслух.

Его усталые мысли снова и снова возвращались к тяжелой утрате. Да, конечно, Роберт часто говорил ему об остановках в пустыне, о случайных привалах по дороге, во время которых он жил в палатках.

Здесь, в этом маленьком шатре, он еще недавно жил, двигался, дышал, смеялся...

Через открытый вход палатки он увидел мелькнувшую тень. Внезапная мысль испугала его. Он подошел к двери и увидел коршуна, кружившегося в глубокой выси.

Вспомнив о трупе лошади и о Каро, лежавшей там, в пустыне, он быстро побежал к ней, не замечая возрастающей жары. Птица реяла все ниже и ниже, он ясно слышал хлопанье ее огромных крыльев.

С усиливающимся страхом Сфорцо подбежал к Каро, опустился около нее на колени и приподнял ее голову, не сознавая ясно своих движений.

— Солнце, — произнес он громко, — солнце!

Каро открыла глаза, и ее отсутствующий взгляд остановился на его лице. Он помог ей подняться на ноги, и они направились к палатке, медленно и спотыкаясь. Когда они вошли в палатку, Каро обернулась к Сфорцо. Губы ее дрожали.

— Все в порядке. Вы спасены, — сказал он успокаивающе.

Она повторила его слова. Казалось, она не понимала смысла их.

Почти с отчаянием Сфорцо указал на матрац:

— Вы можете прилечь отдохнуть.

Она послушно, как ребенок, опустилась на матрац и легла, закрыв глаза.