– Я слышала, что какой-то пеон из этого города и впрямь прославился, воюя против французов. Мой муж, маркиз, – великий патриот Испании. – Сделав это заявление, Изабелла перешла на «ты». – Если ты и есть тот самый простолюдин, который внес вклад в наше общее дело, мой супруг, возможно, возьмет тебя vaquero на одну из своих гасиенд.

Меня бросило в жар.

– Эти сапоги, – сказал я, указывая на них, – не только пересекли океан. Они топтали джунгли, переправлялись через полные крокодилов реки, бывали на полях войны. Я сохранил их как воспоминание о женщине, поддержавшей меня в час величайшей нужды.

Изабелла рассмеялась тем удивительным, похожим на звон серебряных колокольчиков смехом, который пленил меня, как только я его впервые услышал, и с тех пор не переставал звучать в моем сердце.

– Я слышала, ты вернулся богатым, как Крез, но это, должно быть, пустые сплетни, раз ты не в состоянии позволить себе новые сапоги. Может быть, я уговорю мужа купить тебе пару, если ты наймешься к нему служить. А то на эти твои просто смотреть страшно.

Она приказала кучеру трогать, и я остался с разинутым ртом, глядя вслед уезжавшему экипажу.

Какой же я все-таки дурак!

Ну не глупостью ли с моей стороны было приблизиться к Изабелле публично, подъехать на глазах у ее друзей? И что еще оставалось делать бедной женщине, кроме как притвориться, будто я ничего для нее не значу? В конце концов, она замужняя дама и не может допустить даже намека на скандал.

Я пытался внушить себе, что сам во всем виноват, однако это не могло смягчить чувства горечи и унижения.

Пеон. Это слово ранило мое сердце, как острый нож.

Тут позади послышалось конское ржание: я повернулся в седле и оказался лицом к лицу с тремя молодыми всадниками.

– L'epero, как его ни обряди, все равно останется подлым отребьем, – презрительно процедил тот, который находился посередине. – Отродью шлюх не позволено разъезжать по paseo. Если появишься здесь снова, отведаешь наших кнутов. А посмеешь снова заговорить с белой женщиной, мы тебя убьем.

Во мне вскипела жгучая, неудержимая ярость, и я, пришпорив Урагана, понесся прямо на троих всадников. Они бросились в разные стороны, но я успел схватить одного из своих обидчиков за горло и выдернуть из седла. Я хотел швырнуть его на землю, но он зацепился колесиком левой шпоры за подвешенный к седлу latigo, кнут, а его лошадь помчалась по улице галопом, волоча хозяина за собой. Не теряя времени, я развернул Урагана навстречу другому противнику, имевшему глупость напасть на меня с клинком наголо. Хотя боевой сабли у меня с собой не было, однако шпажонка этого щеголя нимало меня не устрашила, и я направил своего жеребца прямо ему навстречу, перепугав его лошадь, бывшую на добрых полголовы ниже моего скакуна. Кобыла рванулась прочь, я же, пока кабальеро пытался с ней совладать, схватил свой привешенный к седлу за темляк кнут, взмахнул им, захлестнув франту горло, и мигом снова набросил темляк на луку седла.

Ловить и вязать бычков нам с Ураганом было не привыкать, он это дело знал хорошо. Конь резко остановился, упершись задними ногами, и кабальеро, в ужасе схватившись за горло, вылетел из седла и грохнулся на дорогу, словно рухнувший мост. Я проволок этого шута пару дюжин ярдов и только тогда снял с него петлю, оставив ублюдка с багровой физиономией и выпученными глазами.

Затем я развернул Урагана и двинулся на третьего надутого франта. Кабальеро мигом поджал хвост и пустился наутек, совершив тем самым ошибку, ибо не только выставил себя перед всеми трусом (слух о его позоре спустя час облетел весь город, и пятно осталось на его репутации до конца дней), но и, повернув лошадь задом ко мне, поставил оба зада, и ее и свой, в весьма уязвимое положение. Нагнав мерзавца, я ухватился за лошадиный и, одновременно с рывком, дал Урагану шпоры. С помощью такого приема, позаимствованного у vaqueros, я у себя на гасиенде в Бахио валил с ног быков. Ну а сейчас лошадь грохнулась вместе с всадником, припечатав его к земле. Оставив троих кабальеро побежденными, униженными и чуть ли не воющими от мучительной боли, я поехал прочь с paseo, провожаемый взглядами пары дюжин всадников, чистокровных испанцев. Все они таращились на меня, но окликнуть и остановить не посмел ни один.

Когда я проезжал мимо кареты Изабеллы, моя возлюбленная смотрела на меня округлившимися от изумления глазами. Я отсалютовал ей еще раз.

Позже Лизарди встретился со мной в гостинице: мы подкрепились, выпили вина, и он рассказал, что говорят в городе о сегодняшнем происшествии на paseo. Задержался Хосе ненадолго и, как только насытился, отбыл под предлогом назначенной встречи, но на прощание предостерег:

– Не пройдет и недели, Хуан, как тебя убьют.

Ракель знала, что в центре внимания сегодняшнего собрания их литературного кружка будет скандал, устроенный Хуаном де Завала на paseo.

Кружок их именовался Литературным обществом сестры Хуаны. Спору нет, все его члены были завзятыми книгочеями и книги на своих встречах действительно обсуждали, но еще более горячие дискуссии развертывались по политическим и общественным вопросам, причем преимущественно по таким, которые входили в запретный список вице-короля и кардинала. Все члены общества были политическими единомышленниками, впитавшими дух Просвещения и находившимися под огромным влиянием великих революций во Франции и Северной Америке.

Некоторые клубы носили имена святых, но Ракель и ее близкая подруга Леона Викарио считали, что было бы лицемерием назвать в честь святого кружок, одной из главных задач которого будет обсуждение – и осуждение! – церковных гонений на свободную мысль. Так что в конце концов выбрали имя великой поэтессы, метиски по крови. Андрес Квинтана Роо, молодой юрист, не на шутку увлеченный Леоной (причем ему нравились в девушке не только красота и женственность, но и острый ум), считал подобное название насмешкой над церковью.