Двадцатого сентября, перед рассветом, я вручил послание алькальду.

– Нам нужен ответ, pronto, – заявил я, сделав ударение на последнем слове, обозначавшем «скоро».

– Мы должны посовещаться, прежде чем принять решение, – ответил он.

Я указал на церковную колокольню.

– Сеньор, если у вас имеются сомнения, поднимитесь наверх и убедитесь собственными глазами.

С тем я и отбыл, опасаясь, вдруг у кого-нибудь из солдат сдадут нервы и он, нажав на курок мушкета, всадит пулю мне в спину.

Я не зря предложил алькальду полюбоваться нашим лагерем с высокой колокольни. Тысячи и тысячи походных костров произвели на представителей городских властей должное впечатление, позволив оценить, сколь велика грозящая им опасность. Альенде специально приказал не тушить костры в течение часа после того, как послание будет доставлено.

Наконец ближе к полудню из Селайи прибыл гонец, объявивший, что нас впустят в город без сопротивления, но просят дать «время на подготовку».

Падре согласился отложить вступление армии до завтра.

– Какая такая подготовка? – не понял я.

– Жителям Селайи нужно время, чтобы припрятать все ценное, – пояснил священник. – Мне трудно их в этом упрекнуть. А нам следует установить дисциплину и порядок, чтобы, с одной стороны, не допустить грабежей, а с другой – организовать сбор необходимых припасов. Наши ряды ширятся с каждым часом, а стало быть, растет и наша потребность в оружии и провианте. – Он покачал головой и заключил: – Боюсь, это почти невыполнимая задача.

На следующий день мы вступили в Селайю. Я ехал в авангарде вместе с Идальго, Альенде и Альдамой. Городские низы с воодушевлением нас приветствовали, а вот креолы по большей части попрятались кто куда.

Когда мы прибыли на главную площадь, я поднял глаза и заметил на крыше ратуши человека. Ликующие крики звучали так громко, что выстрел я едва расслышал, хотя увидел дым, поднимавшийся из дула. Куда угодила пуля, так и осталось неизвестным, но выстрел буквально взорвал толпу. Наши люди открыли ответную пальбу, совершенно бессмысленную, потому что на крыше уже никого не было. Но этим дело не ограничилось, поскольку ацтеки пришли в бешенство.

Наши индейцы, беспорядочно рассыпавшись по Селайе, грабили все подряд, как в Сан-Мигеле, но только на сей раз никто, даже сам падре, не мог их остановить. Их толпа была слишком велика и абсолютно неуправляема. Альенде, правда, пытался водворить порядок: он врезался в толпу верхом на коне и стал отвешивать удары клинком плашмя, но его лошадь поскользнулась на булыжной мостовой, упала и сбросила всадника. Мне пришлось направить к нему Урагана, расчистить проход в толпе индейцев и вывести Альенде, дав ему возможность снова сесть в седло. Он вытащил пистолет.

– Не делай этого! – закричал я. – Если ты выстрелишь, тебя разорвут на части.

Вне себя, он галопом поскакал прочь. Не подумайте, что Альенде испугался. Нет, просто он понял: если индейцы обратят свой гнев против него, восстание потерпит поражение. Человек редкой храбрости, он готов был поступиться своей гордостью, если того требовали интересы дела.

Я тоже поскакал прочь. Ну что за дикость – глаза бы мои на это не смотрели. Один-единственный выстрел воспламенил настоящий бунт в маленьком городишке. А что произойдет, когда мы достигнем Гуанахуато, крупнейшего города края, и там разразится настоящее сражение? ! Аy de m'i! Мы спустили диког о зверя с привязи, и кто знает, что он способен теперь натворить.

Альенде уповал на то, что креолы в массовом порядке поддержат революцию. Это представлялось мне маловероятным с самого начала, ну а после того, что произошло в Сан-Мигеле и Селайе, стало ясно, что мечта его разбилась вдребезги. Поскольку большую часть своей жизни я прожил в качестве испанца, а бедным пеоном стал лишь с недавних времен, то понимал креолов и гачупинос значительно лучше Альенде, которого уводили от действительности призрачные надежды.

У креолов были века на то, чтобы сорвать с гачупинос шпоры, и если они до сих пор не сделали этого, то лишь потому, что боялись заодно поставить под угрозу и собственные привилегии. Восставали, сражались и умирали за идею в основном те, кому нечего было терять. Лишь немногие идеалисты – такие, как падре, Альенде или Ракель, – готовы были рискнуть всем, не думая о личной выгоде.

– Креолы предпочтут выждать и посмотреть, кто одержит верх, – предупреждал я Ракель. – Какой им смысл сражаться за то, чем большинство из них уже и так обладает. Кроме того, креолы не доверяют пеонам и опасаются подпустить их к власти.

Ракель и сама все это прекрасно понимала. Ведь лишь немногие из ее столичных друзей, такие как Андрес Квинтана Роо и Леона Викарио, готовы были рискнуть жизнью и состоянием во имя свободы и равноправия всех mejicano.

– Ты прав, большинство предпочитают подождать и посмотреть, как обернется дело. Вытеснив гачупинос, креолы приобретут не так уж много. Они опасаются, как бы им не потерять гораздо больше, если власть перейдет в руки пеонов.

Ракель рассказала мне, что практически все видные креолы, получившие предложение присоединиться к восстанию, его отклонили.

– Последним был Агустин де Итурбиде, офицер ополчения из Вальядолида. Вообще-то Альенде его не жаловал, но падре очень хотел заполучить этого человека, ибо он считается блестящим молодым командиром, весьма популярным среди товарищей. Он мог бы привлечь на сторону революции весь свой полк.

Я уже слышал это имя – Итурбиде. Ходили слухи о романтической связи этого молодого офицера с Изабеллой.