Угол мы сняли у полуслепой старухи, вдовы морского офицера. Дети ее давно умерли либо разъехались кто куда; мать не навещали и не слали весточек. Старуха за небольшие деньги сдавала три комнаты в довольно вместительной квартире, а сама ютилась в крохотной спальне. Нам с Иринкой досталась солнечная, с выходящими на юг окнами комната. Дождливый и зябкий сентябрь закончился, настала пора бабьего лета, и ярко освещенная днем улица радовала глаз: почти в каждом доме на балконах высаживали цветы, а внизу, на газонах, пышно разрастались сорняки.

Название улицы — Зеленая — как нельзя более подходит этому буйному великолепию. По утрам сквозь оконные щели вливается приятный, лакомый запах сдобы из пекарни напротив. На крыше одного из домов — закрытый бассейн для детей. Забавно наблюдать, как они там плещутся и дурачатся. Иринка выпросила у старухи десятикратный бинокль и, случалось, часами глазела из окна, наблюдая за улицей, крышами, чужими окнами.

— Выслеживаю шпиков, — объяснила она.

— По-моему, наоборот, привлекаешь внимание.

— Глупости. Я за шторами прячусь. И вообще, может, я на птиц любуюсь. Может, орнитологом хочу стать, понять, как летают птицы, и научить людей искусству полета.

Я незаметно задремываю, а разлепив глаза, вижу Иринку: она опять у окна, будто и не спала. В руках бинокль, во взгляде — напускная взрослость. Забралась на подоконник с ногами, сидит, не шелохнется.

— Ира… — зову вполголоса.

— Чш-ш-ш…

— Да в чем дело?

— Я точно уверена: за домом следят. Немедленно одевайся.

— Иринка, у тебя паранойя. В этом точно уверен я.

— Кто бы говорил. Ты ворочался и стонал во сне. Что тебе снилось?

— А то ты не знаешь. Русский мне снился.

— В снегу и с в'oронами?

— Нет. Пончиков теперь снится мне по-другому.

— Как же?

— По-идиотски. Я как бы вижу отражение его жизни. Не всю, а лишь ту часть, какая еще близка к человеческой. Русский — не человек, понять его — всё равно что стать Богом. И я… видел Марийку.

— Ту ее часть, что близка к человеческой?

— Не язви. Ты же знаешь. Демон, притворявшийся Лютичем, научил тебя «сеансам», которые позволили найти Марийку.

— Лютич — это Лютич, а не демон.

— Глупая ты. Правильно я тебе ничего не говорю. Записи в дневнике не просто содержат ключ, они сами — дверь в иное измерение.

— Владька, ты совсем рехнулся!

— А не ты? Кто там следит за нами? — Скидываю одеяло и сажусь на кровати.

Она выглядывает в окно.

— Черт, одевайся скорее! К человеку в плаще — он с утра торчит здесь — подъехал автомобиль.

— Автомобиль? Их десятка три на город, кроме тех, что у полиции. И несколько у охотников… — Вскакиваю, лихорадочно натягивая брюки.

— Одева… Нет, погоди. Они идут к пекарне. Все в черном, на спецходулях, с котелками на голове, как у этих, ну… англичан. У последнего в руках чемоданчик.

Я, накидывая рубашку, спешу к окну: и впрямь — четверо прилично одетых джентльменов, у того, что позади — черный кейс. Прохожих мало: еще рано, восьми нет. Витрина пекарни неожиданно разбивается, осколки градом сыплются под ноги «джентльменам». Поднимается пальба; в сухой треск очередей вклинивается уханье дробовика, стоит дикий ор. Черные поливают пекарню из автоматов, оттуда отстреливаются. Один «джентльмен» валится ничком в стеклянное крошево, второй оседает с развороченной картечью грудью. Тот, что с кейсом, зашвыривает его в глубь пекарни, и оба черных бегут к автомобилю. Рев мотора, визг покрышек и…

Вспышка! Взрыв гремит так, что закладывает уши и темнеет в глазах.

Нас с Иринкой буквально отбрасывает к противоположной стене. С громким стуком хлопают незакрытые рамы, по комнате со звоном разлетаются стекла… Мы лежим, вжавшись в пол и боясь подняться.

— Ты цела? Стеклом не поранило?

— Не… — всхлипывает она. — Не знаю-у-у… А тебя-а?

— Нет, кажется.

— Что это бы-ыло?..

— Взрыв. — Я с трудом поднимаюсь на ноги, в ушах еще звенит. Похоже, кому-то объявили войну. Да уж, «повезло»: угодили из огня да в полымя! От охотников удрали и вляпались неизвестно во что. Чую, будет жарко: черные воюют партизанскими методами.

— Вла-ад…

Оборачиваюсь. Ее лицо заливает кровь: на щеках, на лбу длинные порезы. Иринка трогает раны, губы кривятся, дрожат, из глаз скатываются слезинки. Руки иссечены осколками. Сердце обрывается, летит в бездонье, во мрак и стылую тишину. Мою Иринку! Посмели!.. Кто?!! Трепещущий мячик сердца прыгает к горлу, чуть не задушив. Срывается вниз. Воздуха! Х-ха… В глазах — красный туман. Сердце каменеет, оно — железный поршень. Тук! тук!! Насос сердца качает черную, ледяную ярость — из самых глубин иномирья, где в бетонных чащобах поджидает Бог, которому все должны.