Такая вот легенда.

Серж растягивает губы в ехидной улыбочке:

— Ну, ты и насочинял, Жоржи, даже у меня так не получится. Легенда, вишь ты! И вообще, игре несколько лет всего, а ты: легенда! легенда! Глупости это.

Жоржи невесело хмыкает.

— А если, Серж, я скажу тебе, что вовсе не легенда?

— Может, ты и героя, и сына его знаешь? — смеется Серж, подмигивая малышне. Дети сидят тихо, с раскрытыми ртами, ловят каждый звук. Им интересно и немного жутковато. За окном посвистывает ветер, размазываются по стеклу жирные, истекающие черным маслом тени. Где-то приглушенно ворчит гром: возможно, это герой легенды путешествует по мирам в поисках своего младшего сына.

— Пожалуй, что знаю. — Жоржи с задумчивым видом разглядывает потолок.

Кто-то из детей, услышав такое чудо, шумно вздыхает: одно дело, послушать байку, полученную из третьих рук, другое — находиться рядом с человеком, который сам был свидетелем рождения легенды, к которому можно даже прикоснуться, хоть и страшновато это теперь, после того, что он рассказал.

— И кто же он? — спрашивает Серж, всё еще улыбаясь.

Жоржи наклоняет голову:

— Я не знаю, как его зовут, но сына героя звали Алексом…

— Наш Алекс? — растерявшись, уточняет Серж.

— Да.

Лицо у Сержа вытягивается. Томах замирает в кресле, вцепившись в подлокотники. Все молчат, всем становится как-то неловко. С некоторых пор — да что там! уже года два — Алекса здесь не любят и опасаются, как подданные своего президента-диктатора. О, конечно, подданные выполняют указы и распоряжения, но никогда не выйдут добровольно на праздничную демонстрацию с букетами цветов, флагами, транспарантами и воздушными шариками. Алекс подрастерял былое уважение взрослых, его боятся дети; только Йозеф ладит с Алексом, только Йозефу Алекс доверяет во всём. Поэтому на Йозефа тоже косятся, странный он человек. Хозяйственный, это верно, но слишком уж рачительный. Жену себе так и не завел, с ребятишками неласков, всё у него под учетом и под контролем, и мысли сплошь приземленно-прагматичные — о коровах да урожае.

К указаниям Йозефа прислушиваются: дело свое он знает, но недолюбливают. Пожалуй, никто не будет сожалеть о плешивом «завхозе», если тот, нечаянно оступившись, упадет с каменной дорожки и обернется роем пчел или стайкой рыжих муравьев. Сокрушаться об Алексе тем более не станут.

Однако Алекс — друг Жоржи, он был с Жоржи и Кори с самого начала. Поэтому люди в комнате слегка смущены. В их представлении Алекс никак не вяжется с сыном героя легенды.

— Точно? Ты не ошибся? — упорствует Серж.

— Что?! — вдруг раздается сверху, где никто уже не играет в карты, но Кори не спит, прислушивается. Его голос отчасти снимает напряжение, повисшее в воздухе. Томах неуверенно улыбается, замершие было дети начинают шевелиться, перешептываться, несмело хихикать. Кто-то произносит писклявым голоском: «Дядя Алекс плохой» — и тут же умолкает, испуганно шуршит в темноте, прячась за тумбочкой. И вновь наступает тишина. Жоржи с серьезным видом изучает потолок, будто пытаясь найти на нем решение всех проблем.

— Алекс не плохой, — говорит он негромко. — Просто ему сложно. Он… импульсивный. Хочет помочь всем нам, одолеть чужака, но у него ничего не выходит… вот он и злится. Оттого и кажется таким угрюмым. Но у него всё получится. Алекс снова станет самим собой, добрым и отзывчивым. Думаю, это обязательно случится, пусть и не скоро. И он никогда не будет печальным, таким печальным, каким стал когда-то его отец.

— Алекс — добрый и отзывчивый? — удивляется Серж. — Жоржи, ты бредишь.

Жоржи не отвечает, встает и, не попрощавшись, уходит.

Томах и Ярик с укоризной смотрят на Сержа. Тот, насупившись, уставился в пол. Сегодняшний вечер что-то не заладился.

— Что?! — кричит сверху Кори и жалуется: — Сначала спать не давали, а теперь замолчали. А вдруг с вами случилось чего? Хоть голос подайте, злыдни! Вы там живы?

Люди в комнате смеются — но в смехе нет веселья, он вымученный, неправильный — и без лишних слов расходятся по кроватям и лежакам.

Я просыпаюсь от того, что ворон, сидящий на ветке напротив распахнутого настежь окна, кричит: пеар-р! пеа-ар-р! Странно, никогда не слышал, чтобы птицы так кричали. Впрочем, и за столом я никогда не дремал. А то воронье карканье, что иногда пугает меня во сне… нет, оно другое. Зябко повожу плечами и, проморгавшись, смотрю на восходящее солнце, заплутавшее в переплетении веток и темно-зеленой листвы. Кроны деревьев волнуются, шумят, по ним, как по водной глади, бегут солнечные блики. К окну подходит Ирка, загораживает его. Одетая, причесанная, она стоит, уперев руки в бока, и с брезгливостью взирает на меня.