Из-под широких складок просторного магиерского одеяния вынырнула высохшая рука-палка. Пальцы-сучья подцепили с соседнего стола пожелтевший свиток гримуара. [12] Старинный свиток, поистине бесценный для настоящего знатока оккультных наук.

Мгновение – и потрескавшийся край гримуара коснулся горящего фитиля свечи. Коснулся и замер в огне. Тонкий, сухой, будто осенний лист, пергамент должен был заняться огнем немедленно, пыхнуть, как порох, и с веселым треском обратиться и пепел в считанные мгновения. Однако зеленоватое колдовское пламя упорно не желало пожирать древние письмена. Огонек свечи лишь ласкал свиток, огибая его и вновь смыкаясь над ним.

Лебиус, не удовлетворившись произведенным эффектом, отошел в сторону – к железному треножнику, установленному над открытой жаровней. Магиер сунул пергамент в багровеющие угли. Из потревоженного нутра жаровни посыпались искры – все того же странного зеленоватого оттенка. И только-то…

На треножнике в неглубокой широкой посудине булькало олово с примесью неведомого синего порошка. Однако жар, плавивший металл, пощадил свиток.

А может быть, дело в тексте? В магическом заклинании, начертанном на пергаменте? Нет – Лебиус, отложив свиток в сторону, уже задумчиво ворошит угли. Голой рукой! Теми самыми сухими узловатыми пальцами-сучьями. И снова – снопы искр. А пальцы даже не покраснели. Ни ожогов! Ни волдырей! Не загорелся, не затлел, не задымился и широкий рукав магиерского балахона, упавший в жаровню.

– Вы тоже попробуйте, ваша светлость, убедитесь… Только не касайтесь миски с оловом. Олово не закрыто магией и может обжечь. Жар, который вы ощутите у треноги, идет не от углей, а от расплавленного ими металла.

Лебиус отошел, освобождая маркграфу место у жаровни. Рука – целая и невредимая, вынутая из раскаленных углей, простерлась в приглашающем жесте.

Проклятый колдун! Это было похоже не на приглашение, а на вызов. На испытание смелости. Или ничего подобного? Или просто… Просто «попробуйте, ваша светлость, убедитесь»?..

Сжав зубы, Альфред попробовал. Заставил себя тронуть угли. Раскаленные, способные обуглить плоть. На вид – способные. На самом же деле…

А ничего на самом деле.

На ощупь угли оказались твердыми. Как камни. И холодными! Приятно прохладными. И неприятно осклизлыми, будто от дождя.

А вот сверху, от миски с булькающим оловом, – да, действительно, оттуда – явственное тепло, жар… Что ж, там, где замешано темное чаротворство, все иначе, все наособицу, все вверх ногами поставлено.

Маркграф убрал руку из жаровни. Вздохнул. С облегчением. И…

И с сожалением.

Это неуместное, казалось бы, чувство объяснялось просто и стыдно – завистью. Да, именно так: в глубине души властитель Верхних Земель Альфред Оберландский отчаянно завидовал беглому прагсбургскому магиеру. Завидовал, поскольку сам маркграф подчинять своей воле неукротимую стихию огня не умел. А хотелось. Безумно хотелось. И остальное тоже хотелось постичь – все то, что так легко, или пусть не очень легко, однако давалось же Лебиусу!

Хотелось, но, видать, не судьба.

Формально маркграф Оберландмарки Альфред Чернокнижник прозвище свое носил не случайно, но – уж перед самим-то собой змеиный граф мог быть откровенным – не совсем заслуженно. Да, запрещенных книг по темным искусствам он прочел уйму, да, черных опытов провел немало. Но – увы – безрезультатно.

Альфред Оберландский так и не смог постичь сокровенных тайн, укрытых под толстыми кожаными переплетами и за двоякими… троякими… бесчисленными смыслами древних заклинаний, писанных истинными посвященными на забытых – мертвых и воскрешенных заново – языках. В итоге все самостоятельные изыскания маркграфа оказались тщетными и напрасными. А ведь добросовестно изучал, штудировал, пробовал… Не жалел ни сил, ни времени, ни денег. Зачем? Имелась причина. Веская.

Положение приграничного властителя, на земли которого постоянно точат зубы внешние враги империи и имперские соседи-соперники, было слишком шатким и ненадежным. Воинских сил в маркграфстве вполне хватало для того, чтобы поочередно отражать на узких горных тропах и перевалах агрессию многочисленных недругов, не умевших в гордыне своей договариваться друг с другом. Но рано или поздно они все же могли выступить сообща. А тогда – война. Долгая, тяжелая, непредсказуемая.

Потратить жизнь на защиту жалкого клочка каменистой неплодородной земли, все богатство которой составляли лишь несколько выходивших на поверхность рудных жил? О, нет! Честолюбивый Альфред Оберландский жаждал большего. Как минимум – сменить графский титул на титул герцогский. Еще лучше – стать имперским курфюрстом. А порой, в самых радужных мечтах, ему грезилась даже корона кайзера.

Замыслов было громадье, но вот реальных возможностей к их осуществлению… Альфред Оберландский не имел ни бездонной казны, ни влияния при императорском дворе, ни необъятных территорий, ни выходов к важным торговым путям, ни многочисленной армии, способной не только останавливать неприятеля в теснинах родных ущелий, но и вести крупномасштабные военные кампании на чужой равнинной земле, где придется сражаться с превосходящими силами противника и брать штурмом неприступные вражеские крепости. Зато маркграф обладал непозволительным свободомыслием, за которое в более доступных инквизиции областях, случалось, отправляли на костры и титулованных особ.