Шрифт:
– Не погубите, ваша светлость! Не открывайте дверь! – голосили из-за решетки.
Сначала – жалобно. Потом – угрожающе.
Да, они все тут боялись! Безумно боялись. И ничего иного не умели. Никто не желал свободы, ради которой следовало рискнуть жизнью. И никто не хотел менять свою никчемную жизнь. Никто не хотел бежать.
Никто ничего не хотел.
А раз никто не хотел…
– Ну и сидите! И подыхайте!
Таким только открой дверь. Только дай волю таким. Да уж, волю… Сами из клетки не выйдут и освободителя своего туда же затащат. Чтоб и он не смел рыпаться, чтоб даже не думал…
Дипольд сплюнул, выругался, на ощупь шагнул к следующей клетке. Попробовать там?
Там – тоже.
Там – так же.
– Помилуйте, ваша светлость! – истошный вопль. – Не открывайте!
Третья клетка…
– Не надо! Пощадите!
И совсем уже другим тоном, для пущей ясности:
– Убьем ведь, светлость! Разорвем в клочья! Раздавим! Размажем!
Могут. Их больше. Много больше. И эти просто цепляться за него, как Мартин, не станут. Этим страх придаст силы. А численное преимущество – злобы. Покорность судьбе укрепит руку. Руки… И ноги… Которыми его растопчут. Непременно растопчут. Если открыть клетку.
Возле четвертой камеры Дипольд все же задержался. Здесь не кричали, не умоляли, не угрожали. Молчали здесь. Все. Словно сговорившись. И не пятились, не шарахались от двери. Так, может, хоть здесь понимают? Ждут? Свободы?
Пфальцграф остановился. Снова сунул отмычку в замок.
И…
Да, они ждали. Но не свободы – иного!
…и едва успел отскочить от целого леса костлявых, жилистых, изъязвленных рук, стремительно выросшего ему навстречу.
Это не одна рука Сипатого и не две руки Мартина, с которыми можно побороться, которые можно стряхнуть. Это – скопище пальцев-крюков, готовых вцепиться, изодрать, растерзать смельчака, посягнувшего на незыблемые устои темничной жизни, соблазняющего недоступной свободой других, кидающего своим непозволительно дерзким поступком тень на прочих добросовестных и покорных обитателей подземного загона для человеческого стада.
Нет, самого Дипольда руки не поймали. У пфальцграфа хватило сноровки вовремя отпрянуть, ускользнуть. Зато грязные пальцы дотянулись до застрявшей в скважине отмычки. Дернули. Изогнули. Сломали. Прямо там, в замке. Там же и оставили. Закрыли, замуровали себя. Надежно. Чтоб нельзя было открыть. Выпустить чтоб нельзя было.
Проклятье!
В ярости, в негодовании, в бешенстве, в исступлении, в бессилии постичь ТАКОЕ, Дипольд с маху ударил цепью своих кандалов по тянущимся меж прутьев рукам. По скрюченным пальцам. По лицам, прильнувшим к решетке. По головам. По клетке. Несколько раз ударил. Сколько – не считал.
Сколько успел.
Звяк. Звяк. Звяк.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Хр-р. Хр-р. Хр-р.
– А-а-а!
– У-у-у!
Звон металла о металл. Смачные звуки ударов тяжелой цепи о человеческую плоть. Хруст ломающихся костей, дикие крики покалеченных. Под вопли эти руки мигом врастали обратно, в клетку. Были среди них побитые, подранные железом, пораненные. Были изломанные, обвисшие под неестественным углом. С торчащими из разорванной кожи твердыми костяными обломками.
«Скоро тут появятся новые трупы», – подумал Дипольд.
В самом деле – появятся, как только он уйдет. Как только отойдет от клетки. Потому что слабым и изувеченным здесь долго не жить. Потому что никто так и не захотел покинуть свою клетку. Никто не пожелал менять звериные узилищные правила и печальный ход вещей.
Больше пфальцграф к запертым клеткам не приближался. Слишком рискованно. Ибо тупое перепуганное быдло иногда, от великого страха, способно стать безжалостнее любого хищника. Раз уж ему суждено совершить побег в одиночку, да будет так. И пусть все эти трусливые, покорные и опасные в слепой покорности бараны остаются на бойне, пусть слепо ждут своей очереди, а когда очередь наступит – пускай идут под нож Лебиуса. Поодиночке. И целыми клетками, нанизанные на общую цепь. Раз сами выбрали нож магиера – пусть.
Бар-р-раны!
Одинокий узник – один свободный среди множества запертых – шел по широкому темному коридору. К выходу шел. Позвякивая кандалами, превращенными в оружие. Темнота справа и слева блеяла людскими голосами.
ГЛАВА 45
Дипольд занял позицию в первой клетке справа – незапертой, ближе других расположенной к двери темницы, в той самой клетке, где хранилась солома на подстилку узникам.
Укрытие неплохое. Отсюда можно выскочить внезапно. А до входа в подземелье – считанные шаги. Стоит только страже отодвинуть наружный засов. И открыть крепенькую низенькую дверцу. И ступить на порог. И спуститься по ступеням.
И уж тогда…
Рука гейнского пфальцграфа ощущала немалый вес кандалов. Теперь, когда побрякивающая толстыми звеньями цепь была не на ногах, когда оковы стали кистенем и цепом, вес этот не угнетал и не тяготил ничуть. Вес был даже приятным – он вселял уверенность и надежду.
И все же пфальцграф нервничал. По его подсчетам, уже скоро, совсем скоро, с минуты на минуту наступит…
– Время кормежки!
Они, как всегда, выкрикнули эти слова еще до того, как дверь распахнулась полностью. Горящий факел осветил вонючее нутро каменного чрева с клетушками вдоль главной жилы-прохода. Эхо, порожденное басовитым выкриком, заметалось под сводами узилища.