Я крался дальше, огибая костер. Однако слишком внимательно следил я за пиратами, совершенно забыв поглядывать под ноги. Раздался громкий треск – это сломалась толстая сухая ветка.

И Бартоломью Грейс завопил:

– Ни с места!

– Думаешь, я совсем ослеп? – рычал Бартоломью Грейс. – Думаешь, ты самый умный?

Грейс спрыгнул с кованого сундука. В свете костра мне снова показалось, что у него нет лица.

Я пригнулся, как бегун на старте, готовый скорее попытать счастья с каннибалами в джунглях, чем попасться в, лапы этому чудовищу.

Тут розовое пятно его лица закрылось черными кудрями, новый вопль раздался из-под шляпы:

– Сюда, Миллер! Быстро сюда!

К нему, дрожа ж спотыкаясь, приблизился гребец, на которого в лодке орал Дашер. Барттоломью Грейс сделал еще шаг, и Миллер затрясся как в лихорадке.

Сабля Грейса сверкнула в свете костра и полоснула моряка по животу. Выпало что-то красное и длинное, Миллер со стоном подхватил это. Мне показалось; что это кишка, но оттуда посыпались монеты, сверкающие гинеи. Красной оказалась тонкая шелковая ткань, в которую они были завернуты.

– Вор! – Грейс картинным жестом указал на Миллера. – Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Пойманный с поличным пират сокрушенно уставился на шелк и рассыпанные монеты.

– Говори, пока не поздно.

Но ответа не последовало. Немая сцена затягивалась.

– Согласно Черной Книге и законам Олрона, – нарушил молчание Грейс, судья и присяжные в одном лице,- любой вор должен заплатить за свое преступление, – Он порылся носком сапога в монетах. – Сколько здесь? Гиней десять, ну двенадцать, не больше.- Он повернулся к группе пиратов. – Боцман, сколько по кодексу стоит рука?

– Десять гиней, сэр, – ответил голос из толпы,

Грейс кивнул, алое перо на шляпе покачнулось.

– Заберите его.- Он шевельнул саблей.- Пусть платит.

Миллера увели, и тут же я услышал удар топора и дикий вопль.

– Господь милосердный, – пробормотал Дашер.

– Кто-нибудь еще? – тихо, вкрадчиво промурлыкал Грейс. Он прошелся перед замершими пиратами широким упругим шагом, туда и обратно. – Неужели среди нас есть воры? Неужели кто-то еще предал меня?

Пираты переминались с ноги на ногу. Я чувствовал, как они боялись своего хозяина. У одного сдали нервы, он начал невнятно причитать, раскачиваясь из стороны в сторону. Грейс резко ударил его по физиономии, щека нытика заалела. Другой тут же выкрикнул:

– Да здравствует капитан Грейс! – Этот возглас подхватили остальные, хотя никто не осмеливался встретиться взглядом с прославляемым ими вождем.

Моментально Грейс изобличил еще двоих. Их жалкие горсточки украденного казались ничтожно малыми в сравнении с грудой драгоценностей. Но один из них в наказание лишился глаза. Его вопли так потрясли меня, что я боялся за свою нервную систему. Другой воришка бросился наземь, к ногам Грейса.

– Ага, раскаяние, – определил его поведение Грейс. – Раскаяние взывает к милосердию. Встань, дорогой.- Он ткнул лежащего саблей, казалось, как будто поднял его, нанизав на острие. – Сколько ты присвоил?

Кающийся грешник вытянул вперед руки. Мне не было видно, что у него в ладонях, но Грейс наклонил голову и порылся в пригоршнях пальцем.

– Тридцать гиней, – удрученно вымолвил капитан и поцокал языком, – Ну и что ты нам скажешь?

Пират плакал. Он попытался говорить, но только захрипел.

– Воды, – выдавил он из себя.

– Воды? – Грейс сочувственно кивнул. – Хорошо, ты получишь воды, и посмотрим, развяжет ли она тебе язык.- Он шагнул назад. – Суньте-ка его в бочку.

К моему удивлению, Дашер засмеялся. Смех его звучал как-то по-дурацки:

– В бочку? И только-то? Засолить его там? И это по-пиратски?

Все головы изумленно повернулись в его сторону, лица красные от света и жара костра. Я опустился пониже, не сводя глаз с лица Бартоломью Грейса, плоского, искореженного, проплавленного, казалось, до костей.

– В Кенте есть такая детская игра, – продолжал болтовню Дашер. – Каждое воскресенье мы сажали пастора в бочку и заставляли его читать молитвы.

Он шагнул от бочки в моем направлении.

– Парень хочет пить, значит, надо его поджарить. Поджарьте его на костре, это будет по справедливости, вот что я вам скажу.

Голос его звучал все неувереннее и, наконец, совсем смолк; Все взгляды устремились на Дашера, особенно же пораженно смотрел горемыка, укравший тридцать гиней.